А. Нинов
О Цезаре Вольпе

Вольпе Ц.С. Искусство непохожести. – М.: Советский писатель / 1991

В 1926 году, после закрытия в Бакинском университете словесного отделения историко-филологического факультета, молодой двадцатидвухлетний историк русской литературы Цезарь Вольпе был откомандирован для научной работы в Ленинград в Институт литературы и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ). В течение трех лет на правах аспиранта он трудился здесь под руководством известного пушкиниста, профессора Бориса Викторовича Томашевского.

Цезарь Вольпе приехал в Ленинград уже сформировавшимся человеком, с немалым жизненным, педагогическим и научно-литературным опытом. Ему везло на учителей, а в тяжелейших условиях революции и гражданской войны, когда многие очаги культуры были разрушены, он получил на редкость хорошее и прочное гуманитарное образование.

Цезарь Самойлович Вольпе родился 17 октября 1904 года в семье карантинного врача, служившего на Кавказе. В 1920 году он окончил семиклассную гимназию в городе Гяндже и после трех месяцев участия в гражданской войне на территории Азербайджана поступил в том же году на историко-филологический факультет Бакинского государственного университета.

Центральной фигурой Бакинского университета в то время стал Вячеслав Иванович Иванов – знаменитый русский поэт, философ, историк, знаток античной культуры, теоретик искусства, уехавший из голодной и холодной Москвы на юг и, по прибытии в Баку, единогласно избранный там профессором по кафедре классической филологии. Как сообщает биограф Вяч. Иванова, преподавателем он был превосходным и имел у слушателей огромный успех. Он читал курсы по греческой и римской литературе, по немецкому романтизму, вел семинары по поэтике, подробно разбирал философские сочинения Ницше. По воспоминаниям его коллеги, профессора А.С. Маковельского, «все очень любили слушать Вяч. Иванова. Он читал в первой аудитории, вмещалось туда человек 600–1000, собирались студенты всех факультетов, стояли в проходах…»1.

На протяжении четырех лет, до самого отъезда Вяч. Иванова в Москву, а затем в Италию (1924), Ц. Вольпе был его неизменным слушателем на лекциях и примерным учеником на семинарах по поэтике и истории русской поэзии. Следствием этих занятий стала дипломная работа Цезаря Вольпе «Поэтика белого пятистопного ямба Пушкина. Опыт диалектического изучения стиха», которую он успешно защитил при окончании университета в 1925 году.

Любовь к Пушкину, профессиональное знание истории русской поэзии XIX века, интерес к новым течениям русской поэзии начала XX века, сочетание широкого философско-исторического подхода к литературе с конкретным стилистическим анализом ее формы и проблем поэтического языка – все эти качества, воспитанные из штудий у Вяч. Иванова, Ц. Вольпе сумел сохранить и развить в своей собственной творческой работе.

После университетской школы Вяч. Иванова из Баку в Ленинград во второй половине 20-х годов, кроме Цезаря Вольпе, переехали еще два известных в будущем литератора – Виктор Андроникович Мануйлов и Лев Маркович Вайсенберг. В.А. Мануйлов с годами стал известнейшим лермонтоведом страны, научным сотрудником Пушкинского дома, главным библиотекарем Фундаментальной библиотеки, а затем профессором Ленинградского университета; Лев Вайсенберг обрел себя как прозаик и талантливый переводчик с английского и немецкого языков.

И вообще молодая филологическая среда, в которой оказался после приезда в Ленинград Цезарь Вольпе, во многих отношениях была блестящей. Одновременно с ним начинали тогда свой путь в науке В.Г. Адмони, Н.Я. Берковский, Б.Я. Бухштаб, Г.А. Бялый, С.С. Данилов, Л.Я. Гинзбург, Д.С. Лихачев, Д.Е. Максимов, Б.С. Мейлах, В.Н. Орлов, С.А. Рейсер, Т.Ю. Хмельницкая, И.Г. Ямпольский и другие. Влияние этой плеяды ленинградских филологов сохраняется до сего дня, а все вместе они на десятилетия утвердили высокий авторитет ленинградской литературоведческой школы.

Признанными учителями-теоретиками, генераторами научных идей, подхваченных молодежью, на протяжении многих лет в Ленинграде оставались Ю.Н. Тынянов, Б.М. Эйхенбаум, В.М. Жирмунский, В.В. Виноградов, М.К. Азадовский, Б.В. Томашевский, Г.А. Гуковский, В.Я. Пропп – у них учились и вокруг них группировались в университете и в институте истории искусств (позднее Государственной академии искусствознания) несколько поколений ученых-филологов и искусствоведов 20–30-х годов.

По крайней мере дважды на своем веку лидеры ленинградской литературоведческой науки становились объектом массированной идеологической переработки: в середине тридцатых годов была развернута так называемая «борьба с формализмом», ставившая своей целью однобокую политизацию литературной науки, вопреки конкретному изучению специфики художественной литературы и законов поэтического языка, а в конце сороковых годов под флагом «борьбы с космополитизмом» был довершен разгром не только старой сравнительно-исторической школы академика А.Н. Веселовского, прославившей русскую науку, но выведены из строя, порой со смертельным исходом, некоторые наиболее авторитетные фигуры академической литературной науки вообще.

До второго, политического разгрома своих литературных наставников Цезарь Вольпе не дожил, а вот первый, «теоретический» поход против «формального метода» в литературоведении происходил на его глазах. Его собственная позиция в литературных конфликтах и спорах тридцатых годов была особой: навыки академической науки, усвоенные от разных учителей, таких в первую голову, как Вяч. Иванов и Б.В. Томашевский, молодой аспирант из Баку небезуспешно соединял с марксистским теоретическим багажом – основным и вполне искренним увлечением научной молодежи тех лет.

Цезарь Вольпе представлял марксистскую линию в литературной критике конца двадцатых–тридцатых годов (он, в частности принимал участие в разработке научно-текстологических принципов издания первого Полного собраний сочинений В.И. Ленина в 1927 году). Придерживаясь исторического и социологического подхода к литературе, при постоянном внимании к вопросам художественной формы и стиля, он во многих случаях, если не всегда, удачно избегал крайностей, упрощения и вульгаризации литературных явлений, чем нередко грешили литераторы его круга. На помощь критику приходили хорошая академическая школа, несомненный эстетический вкус, способность ясно и точно излагать сложные теоретические вопросы.

После аспирантуры в ИЛЯЗВ Цезарь Вольпе увлекся общими вопросами искусствознания и с 1930 по 1933 год состоял аспирантом Государственной академии искусствознания (ГАИС), где тогда тоже объединялись выдающиеся научные силы: Б.В. Асафьев, А.В. Оссовский, А.А. Гвоздев, С.С. Мокульский, К.Н. Державин, А.А. Смирнов, А.И. Пиотровский, И.И. Соллертинский и другие. В аспирантуре тогда не только учились, но и работали: на Высших курсах искусствознания и в художественных институтах Ленинграда Цезарь Вольпе регулярно вел семинары и читал курсы по русской литературе XX века и истории марксистской критики.

Способности молодого ученого были замечены – в 1930 году Цезарь Вольпе возглавил редакцию нового журнала «Литературная учеба», организованного М. Горьким, а с 1930 по 1933 год заведовал критическим отделом журнала «Звезда», его главным редактором тогда был Николай Тихонов. Интересы текущей, современной литературы с этого времени занимают все большее место в литературной работе критика.

Выпуском большого тома стихотворений Державина в 1933 году под редакцией Г.А. Гуковского начала свое существование в Ленинграде «Библиотека поэта» – новая литературная серия, задуманная М. Горьким в помощь читателям журнала «Литературная учеба» и сразу же переросшая эту практическую задачу. Под руководством Юрия Тынянова «Библиотека поэта» стала образцовым научным изданием всего исторического свода русской поэзии – от памятников фольклора и древнерусской литературы до наших дней. Нашим поэтам, утверждал М. Горький во вступительной статье к новому изданию, «нужно хорошо знать историю русской поэзии и знать, какими приемами техники слова пользовались поэты прошлого времени, как развивался, обогащался язык русской поэзии, как разнообразились формы стиха. Нужно знать технику творчества. Знание техники дела – это и есть знание дела»2.

Вокруг редакции «Библиотеки поэта» объединились знатоки истории русской поэзии и русского стиха, и Цезарь Вольпе оказался одним из них. При его участии был выпущен сначала сборник стихотворений В.А. Жуковского в Малой серии (1936), а затем «Стихотворения» в 2-х томах – первое научное издание произведений Жуковского, осуществленное в советское время на основе глубокого изучения рукописей, архивных документов и материалов. Ц. Вольпе активно сотрудничал с «Библиотекой поэта» до конца своих дней; его лучшие статьи о Жуковском, Иване Козлове, поэтах пушкинского круга, а также о Брюсове, Блоке и Андрее Белом, написанные для разных изданий, не утратили своего значения и поныне.

Особое место среди литературных работ Цезаря Вольпе занимают его статьи и исследования о писателях-современниках – Андрее Белом, Александре Грине, Бенедикте Лившице, Борисе Житкове, Михаиле Зощенко. Именно эти работы и собраны в настоящей книге. Они интересны как документы литературно-критической мысли тридцатых годов – трудного и сложного времени, которое нам предстоит еще понять и освоить заново.

В начале 1934 года умер Андрей Белый, и эта смерть, как прежде смерть А. Блока, была воспринята современниками как конец целой литературной эпохи. Сам А. Белый пытался осмыслить или переосмыслить пережитое, в особенности историю русского символизма, совмещенную с событиями общественной и духовной жизни России дооктябрьского периода, в трех томах своих мемуаров – «На рубеже веков», «Начало века» и «Между двух революций». Цезарь Вольпе откликнулся на последний том этих мемуаров специальной критической статьей, в которой охарактеризовал глубокие изменения в позиции и во взглядах Андрея Белого после Октября 1917 года. Эта переоценка прошлого в сознании большого писателя, одного из мэтров русского символизма, оценившего трагедию старой культуры под знаком ее вины, рассмотрена критиком как закономерный широкий процесс.

Цезарю Вольпе принадлежит также общий очерк «О поэзии Андрея Белого», помещенный в качестве вступительной статьи к первому изданию стихотворений А. Белого в Малой серии «Библиотеки поэта» (1940). Это один из первых в советской критике опытов объективной научной характеристики поэзии и позиции Андрея Белого в целом, его философского мировоззрения и поэтической эволюции от ранних стихов сборника «Золото в лазури» к зрелым произведениям книги «Пепел» и философской проблематике книги стихотворений «Урна». Через полвека после публикации этого очерка можно заметить некоторые исторические и социологические упрощения в характеристике поэта, свойственные литературной науке тридцатых годов. Но гораздо важнее, на мой взгляд, другое – как точно прочерчены общие линии развития Андрея Белого – поэта, как тонко прочувствованы и оценены основные стилистические особенности его лирики и своеобразие его стиха. Все, кто пишет об Андрее Белом и поэзии символизма сегодня, так или иначе должны считаться с открытиями своих предшественников.

Внутренним поводом к написанию статьи об авантюрно-психологических новеллах Александра Грина (предисловия к книге «Рассказов» Грина, вышедшей в 1935 г.) послужила личная встреча Цезаря Вольпе с легендарным в двадцатые годы писателем – встреча эта произошла в редакции «Звезды» примерно за год до смерти Грина, то есть в конце 1930 или в 1931 году. «И когда Грин вошел в редакцию, самая его фигура показалась мне, – пишет критик, – весьма характерной. Это был высокий и худой человек. Широкая шляпа, похожая на панаму, плотно надетая на голову, и несколько красноватый, смуглый загар лица придавали его фигуре сходство не то с мексиканским охотником, не то с ковбоем, не то с героем какого-нибудь экзотического романа о наездниках южноамериканских прерий. Перечитывая сейчас его книги, я нашел в одном из его рассказов – «Крысолов» – его литературный автопортрет.

Свой собственный портрет Александра Грина Цезарь Вольпе написал по контрасту с «Легендой о Грине», небольшой авторской рукописью, приложенной в качестве предисловия к его «Автобиографической повести», изданной отдельной книгой в Издательстве писателей в Ленинграде уже после смерти «волшебника» из Старого Крыма. У Ц. Вольпе получилась хотя и благожелательная по отношению к автору, но в общем достаточно жесткая и трезвая антиромантическая статья. Он вскрыл разнообразные истоки авантюрно-приключенческой прозы А. Грина и указал на ее реальное психологическое содержание – особенный внутренний мир писателя, создавшего выдуманный им мир в соответствии с невероятным опытом пережитого, ибо реальный предреволюционный мир, хорошо знакомый Александру Грину, политическому каторжнику и скитальцу, был безжалостно разрушен и воссоздан заново на его глазах, как это может быть только в утопии или в причудливом сне…

Еще одно, гораздо более основательное литературное знакомство Цезаря Вольпе подтверждается его статьей о замечательной мемуарной книге поэта Бенедикта Лившица «Полутораглазый стрелец» (1933). Книга эта создавалась в начале тридцатых годов, после самоубийства Маяковского, и имела своей целью осмыслить заново историю и философию русского футуризма в поэзии и в живописи вопреки расхожим легендам о раннем русском авангарде, основанным большей частью на слухах, литературных сплетнях и скандальной газетной хронике двадцатилетней давности.

Вместе с братьями Бурлюками, Маяковским, Хлебниковым, В. Каменским, А. Крученых и др. Бенедикт Лившиц был одним из активных участников и теоретиков раннего футуризма, и теперь, с его точки зрения, пришла пора подвести настоящий итог этому эстетическому движению. Высоко ценя оригинальный поэтический дар, литературную эрудицию и аналитические способности Б. Лившица, Ц. Вольпе принял заинтересованное участие в издании его воспоминаний. Седьмая глава книги (под названием «Будетляне и Маринетти») была предварительно напечатана через отдел критики в сентябрьском номере журнала «Звезда» за 1932 год. Затем Ц. Вольпе написал краткое предисловие к отдельному изданию «Полутораглазого стрельца», в котором, между прочим, вполне справедливо отметил, что «это – мемуары «теоретические». Отдельные страницы книги производят впечатление не столько воспоминаний, сколько исследовательской работы по восстановлению литературного прошлого. Мемуарный «жанр» в отдельных частях книги кажется псевдонимом «жанра» исследовательского».

Иначе говоря, критик наперед отводил от Б. Лившица возможные обвинения в субъективизме и апологетическом отношении к своему футуристическому прошлому, столь обычные в тогдашней полемике. Такое предисловие служило своего рода «бронежилетом» против разрывных пуль агрессивной «идеологической» критики, не замедлившей тем не менее обрушиться на мемуариста за его книгу. Как отмечают комментаторы нового издания «Полутораглазого стрельца», книга Б. Лившица была задержана Главлитом, то есть фактически арестована при выходе тиража, и только сильное заступничество (по-видимому, М. Горького и Н. Тихонова) открыло ей дорогу к читателю.

8 сентября 1933 года Б. Лившиц подтвердил в письме к М.А. Зенкевичу, что «Полутораглазый стрелец» «был задержан Главлитом и только на днях запрещение снято. Конфискация, впрочем, носила чисто комнатный характер, так как весь тираж разошелся в два дня. Сейчас передо мной стоит вопрос о переиздании. Боюсь только, как бы мне не «испортила каши» критика: в Ленинграде меня уже начали прорабатывать и за «формализм» (а что это такое и с чем его едят, ей-богу, не знаю!), и за «лукавство», и за «греческий язык». Разумеется, это только робкое начало – дальше пойдет лай вовсю»3.

Хотя и предчувствуя худшие времена, Б. Лившиц в 1933 году еще не представлял себе, насколько он окажется прав, насколько ужасная судьба и смерть ждали его в ленинградских застенках 1938 года…

Незадолго перед войной Цезарь Вольпе написал одну из лучших своих работ – критико-биографический очерк, посвященный классику русской детской литературы Борису Степановичу Житкову. Биография Бориса Житкова была не менее интересна и насыщена приключениями и событиями, чем его книги; в литературу его ввел Корней Иванович Чуковский, с которым Житков учился в одной одесской гимназии, и именно в ленинградском кругу К.И. Чуковского и его семьи Цезарь Вольпе познакомился с писателями, составившими славу нашей деткой литературы: Е. Шварц, Л. Пантелеев, В. Бианки, Д. Хармс, А. Введенский, Н. Олейников, – сколько первоклассных талантов рядом, как много увлекательного для детей и взрослых можно было бы рассказать о каждом из них!

Свой очерк о Борисе Житкове, предпосланный сборнику избранных произведений писателя для детей (1941), Цезарь Вольпе построил в форме безыскусного живого рассказа, в духе своего героя, которым он искренне восхищался и о котором по крупицам собрал все необходимые сведения. Жизнь и творчество Бориса Житкова были монолитны, нераздельны, и именно это качество работы писателя и своеобразие его личности подчеркнул критик в своей статье.

Критическую деятельность Цезаря Вольпе завершает его «Книга о Зощенко» – последняя крупная работа, которую он увидел в журнале, не успев выпустить ее отдельным изданием. Журнальный вариант этой книги под названием «Двадцать лет работы М.М. Зощенко» был опубликован в «Литературном современнике» (1941, № 3 и 6). Теперь эта монография печатается в полном объеме по сохранившимся гранкам отдельного издания, не увидевшего свет в 1941 году.

Перед нами совершенно законченная, цельная и ни в малой мере не устаревшая книга. Автор детального исследовал эволюцию Зощенко-художника за двадцать лет его литературной работы от «Рассказов Назара Ильича г-на Синебрюхова» до «Голубой книги», биографических повестей тридцатых годов и детских рассказов о Ленине.

Книга Цезаря Вольпе подвела итог самой насыщенной и плодотворной полосе в творчестве Михаила Зощенко и суммировала лучшее из того, что было написано о нем при его жизни. Она удачно сочетает историко-литературный, критический и теоретический подходы к писателю, выясняет некоторые загадочные особенности его стиля, его отношений с предшественниками (Гоголь, Лесков, Ремизов). В книге прослежена эволюция главных зощенковских тем, художественных образов и мотивов.

Одним из первых в отечественной критике Цезарь Вольпе последовательно и тонко провел необходимые разграничения менявшихся масок «рассказчика» у Зощенко и его собственной авторской позиции, заключавшей в себе своеобразную философию истории и человеческой жизни. Автор верно поставил вопрос о сатире Зощенко в связи с идеями М. Горького о критическом начале советской литературы и ее положительных ценностях и идеалах. «А юмор ваш я ценю высоко, – подтвердил Горький в письме к Зощенко 13 октября 1930 года, – своеобразие его для меня – да и для множества грамотных людей – бесспорно, так же, как бесспорна и его «социальная педагогика». И глубоко уверен, что, возрастая, все развиваясь, это качество вашего таланта даст вам силу создать какую-то весьма крупную и оригинальнейшую книгу»4.

Оригинальность Зощенко как художника изучена и описана Цезарем Вольпе гораздо глубже, чем во многих предшествующих и последующих работах. Полная публикация этого ценного полузабытого критического исследования о крупнейшем русском прозаике-юмористе XX века вызовет сегодня несомненный читательский интерес.

Цезарь Самойлович Вольпе погиб в возрасте тридцати семи лет осенью 1941 года, в самом начале Отечественной войны, при переправе через Ладожское озеро из блокированного Ленинграда. Можно себе представить, сколь многое в литературе и в жизни предстояло сделать этому широко образованному, деятельному и одаренному человеку. Изданная через полвека после смерти автора книга его избранных критических работ – знак уважения прошлому и дань памяти о погибшем.

А. Нинов

Ленинград

Примечания:

1 Маковельский А.С. АзГУ им. В.И. Ленина. Первое десятилетие 1919–1929. Баку, 1939.

2 Горький М. Собр. соч. в 30-ти т., т. 26. М., 1953, с. 177.

3 Цит. по кн.: Лившиц Б. Полутораглазый стрелец. Стихотворения. Переводы. Воспоминания. Л., 1989, с. 611.

4 «Литературное наследство», т. 70. М., 1963, с. 163.