Глава двадцать третья.
Как все окончилось

Молодая Гвардия / 1961

Идёт уже третье столетие с тех дней, когда 15 моряков «Павла» высадились в Америке и не вернулись на корабль, а тайна их гибели так и остаётся тайной. О постигшей их судьбе строилось много предположений. Современники наиболее вероятным считали, что они были убиты жителями Америки. Ваксель, слышавший рассказ о гибели Абрама Дементьева и его товарищей от самого Чирикова, писал: «Можно предполагать с полным основанием, что, когда они подошли к берегу, американцы, вероятно, спрятались, и что люди, прибывшие на лодках, не подозревая о грозящей им при высадке на берег опасности, разошлись в разные стороны за водой. Таким образом, они, надо полагать, были разобщены друг от друга, когда американцы, улучив, наконец, удобное время, появились вдруг между ними и лодкой, преградив обратный путь…»

Таково долго было мнение всех писавших об этом: моряки, вероятнее всего, попали в засаду и были убиты местными жителями. Но со временем, когда русские хорошо познакомились с народом, населявшим те места, мнение это стало колебаться. Побережье, к которому подошёл «Павел», было населено тлинклитами — миролюбивым народом охотников и рыболовов. Впоследствии, когда русские стали часто бывать в этих местах, между ними и тлинклитами установились самые добрые отношения. Подобного рода ничем не вызванное коварство было тлинклитам вовсе несвойственно. Стало казаться странным, чего ради было им нападать на явившихся с моря неведомых чужеземцев, не проявлявших никакой враждебности. Кроме того, вооружены тлинклиты были луками и копьями, а русские моряки — ружьями и представляли собой боевую силу, с которой расправиться было не просто. Да и вряд ли вели они себя так беспечно в чужой, неведомой стороне…

Позднейшим исследователям вопроса казалось более вероятным, что обе шлюпки «Павла» погибли в водовороте. Во время прилива у берегов Северо-Западной Америки воды океана с такой силой устремляются в бухты, в устья рек, в протоки между прибрежными островами, что образуют в узких местах клокочущие воронки, способные затянуть на дно даже целые корабли. Через полстолетия после путешествия Чирикова в тех же примерно местах в водовороте погибли шлюпки французского мореплавателя Лаперуза… Может быть, так оно и было. Достоверно мы этого никогда уже не узнаем. Слишком много воды утекло…

Вторая Берингова экспедиция длилась одиннадцать лет — с 1733 года по 1744. После смерти Беринга начальником экспедиции был назначен Мартын Шпанберг. В последние годы своего существования экспедиция была занята главным образом исследованием сибирских берегов Ледовитого океана и добилась замечательных результатов.

Особенно успешен был поход отряда Харитона Лаптева, исследовавшего побережье между Леной и Енисеем. Правда, Харитону Лаптеву не удалось обогнуть морем полуостров Таймыр, — льды оказались для корабля непроходимыми, — но зато его штурман Челюскин удачно проделал весь этот путь по берегу на собаках и в феврале 1742 года открыл мыс, оказавшийся самой северной оконечностью азиатского материка и с тех пор называющийся мысом Челюскин.

Двоюродный брат Харитона Лаптева Дмитрий Лаптев в 1739 году двинулся со своим отрядом из устья Лены на восток с целью доплыть до того места, где Ледовитый океан соединяется с Тихим, то есть до Берингова пролива. Поход его продолжался три года, и всё же ему не удалось пройти на восток дальше устья Колымы. Таким образом и Дмитрию Лаптеву не удалось окончательно доказать, что пролив между двумя океанами существует. И всё же, благодаря походам Овцына и обоих Лаптевых, на карту оказалось положенным побережье Северной Сибири на огромном протяжении от устья Оби до устья Колымы.

За то долгое время, пока Беринг и его товарищи, выполняя приказ давно умершего Петра, волокли грузы через Сибирь, строили корабли, плавали в Японию и в Америку, открывали неведомые острова, в другом конце России, в Петербурге, произошло множество событий. Там шла глухая упорная борьба за власть над всем этим громадным пространством от Балтийского моря до Тихого океана. Это уже была не просто борьба двух партий — древней знати и петровских выскочек. Она осложнилась появлением третьей могучей партии — партии немецких прибалтийских баронов.

Пётр присоединил к России прибалтийские провинции, ничего, в сущности, не изменив в их внутреннем строе. Эти области, как и теперь, населены были эстонцами и латышами, но и эстонцы и латыши находились в рабстве у немецких баронов, которым принадлежала вся земля. Так было, когда Прибалтикой владел Ливонский орден, так было, когда её захватили шведы, так осталось, когда она перешла под власть русского царя. Прибалтийским немецким баронам было всё равно, кого считать своим властелином — Карла XII или Петра I, — лишь бы в их поместьях всё оставалось по-прежнему. Русского царя они даже предпочитали, — присоединение к России открывало им дорогу в огромную страну, и выжимать соки из русских было ещё выгоднее, чем из эстонцев и латышей. Тем более что новая столица России — Петербург — находилась совсем близко от их поместий.

Императрица Анна, разгромив при восшествии на престол партию старинной русской знати, клялась продолжать дело своего великого дяди, но, в сущности, была враждебна и Петру и его уцелевшим сподвижникам. Ей нужно было на кого-нибудь опереться, и оперлась она на немцев — прибалтийских баронов. Её любовник Бирон, немец из Митавы, правил всем государством, и все крупнейшие должности в стране заняли немцы. Это были не те немцы — ремесленники, корабельщики, учёные, — которые, подобно Георгу Штеллеру и многим другим, ехали в Россию, чтобы найти применение своему мастерству и своим знаниям.

Прибалтийские бароны были невежественные чванливые феодалы, ничему не способные научить, искавшие только власти и богатства. За время царствования императрицы Анны они постепенно завладели всей государственной машиной России. Они стремились закрепить за собой власть навсегда и воспользовались тем, что Анна очень боялась, как бы после её смерти русский престол не достался дочери Петра Елизавете.

Анне хотелось, чтобы императорская корона осталась в роду её отца, Петрова брата Иоанна. У неё была племянница Анна Леопольдовна, дочь её родной сестры Екатерины Иоанновны, выданной когда-то замуж за одного мелкого немецкого князька. Эта племянница была уже замужем — тоже за мелким немецким князьком, — и Анна Иоанновна выписала её в Петербург вместе с мужем. В Петербурге у них родился сын, названный в честь прадеда Иоанном, и Анна Иоанновна провозгласила новорождённого своим наследником.

В 1740 году Анна Иоанновна умерла, и младенец, которому не было ещё и года, стал императором. Его мать Анну Леопольдовну объявили правительницей, а власть по-прежнему оставалась в руках всё тех же прибалтийских немцев.

Гвардия, офицерство которой состояло из русских дворян, была этим недовольна. И поздней осенью 1741 года дочь Петра Елизавета в гвардейском преображенском мундире, который очень шёл ей, явилась в гвардейские казармы, подняла мятеж, свергла младенца императора, его родителей и всю немецкую клику и провозгласила себя императрицей. Это произошло в ночь на 25 ноября — как раз тогда, когда Беринг, полузасыпанный песком, лежал, умирая, в яме на пустынном острове.

Уцелевшие участники плаванья на «Петре» и «Павле» недолго оставались на Камчатке. Одни стремились поскорее повидать своих жён и детей, другие хотели служить в каком-нибудь более заметном месте, чтобы быть на виду у начальства и скорее получить повышение, третьи просто мечтали побывать в родных местах. Все одинаково устали, одинаково соскучились по мирной спокойной жизни и с первой же возможностью поспешили в Охотск, а оттуда в Россию. Сохранилось письмо Чирикова к одному влиятельному лицу в Петербург, в котором Чириков просит, чтобы его взяли «в Петербург, дабы я в здешних дальностях вовсе покинут не был, в которых уже многое время прожил во всяких прискорбностях и недовольствах и дабы я не был отдан в настоящей отдалённости в команду и в руки крайнему моему неприятелю капитану Шпанбергу».

Один неутомимый Штеллер не хотел возвращаться. Он построил себе в Петропавловске избу и прожил в ней два года, занимаясь охотой, собиранием растений, черчением карт, изучением обычаев и языка камчадалов. Дикая нелюдимая жизнь была ему по душе.

В Петропавловске жил казачий атаман по фамилии Хметевский, забулдыга и пьяница. Этому Хметевскому было поручено собирать налог с камчадалов. Он нещадно разорял всю страну, брал взятки и прокучивал свои доходы. Камчадалы постоянно «бунтовали», то есть попросту разбегались, не желая платить налогов. Хметевский ловил их и запирал. И вот однажды Штеллер самовольно выпустил на свободу двенадцать арестованных камчадалов. Хметевский попытался воспрепятствовать этому, но Штеллер избил его.

Никаких подробностей этого дела мы не знаем. Неизвестно, что заставило Штеллера так поступить — чувство ли справедливости, или сострадание к несчастным камчадалам, или просто вражда к Хметевскому, с которым он давно уже, как и со многими другими, был в ссоре. У нас нет никаких данных для суждения. Но поступок этот имел для него роковые последствия.

Хметевский написал на Штеллера донос в сенат, в котором изобразил его бунтовщиком, освобождающим государственных преступников. Штеллер узнал об этом доносе и написал в сенат донос на Хметевского, изобличая его во взяточничестве и казнокрадстве.

Но почта из Петропавловска в Петербург в те времена шла не менее года. И сенатского ответа можно было ждать не скоро.

К лету 1744 года у Штеллера накопилось столько коллекций и записей, что он решил везти их в Петербург и опубликовать. 3 августа он сел на корабль и поплыл в Охотск. Весной 1745 года он прибыл в Якутск, а осенью был в Иркутске.

Между тем курьеры, звеня колокольцами, переправляясь на плотах через необозримые реки, загоняя казённых лошадей, примчались в Петербург, привезя доносы — Штеллера на Хметевского и Хметевского на Штеллера. Сенаторы к доносам привыкли и не стали себя утруждать разбором. Они разослали по всем сибирским городам предписание, что куда бы ни явились Штеллер и Хметевский, их немедленно схватить и отправить в Иркутск в тамошнюю канцелярию для допроса.

Штеллер приехал в Иркутск как раз в тот день, когда там было получено это распоряжение сената. Его арестовали и отвели на допрос.

К счастью, до Иркутска дошли уже слухи, что участники Беринговой экспедиции в Петербурге были обласканы и что Чирикова милостиво приняла императрица. И Иркутская канцелярия обошлась со Штеллером мягко. Штеллер был отпущен и не спеша поехал в Петербург, а в сенат поскакал нарочный с письмом из Иркутска, в котором говорилось, что Иркутская канцелярия, допросив адъюнкта Академии наук Георга Штеллера, нашла его ни в чём не виновным.

Весной 1746 года Штеллер добрался до Соликамска, маленького городка на Северном Урале. Штеллер вёз с собой семена некоторых камчатских растений — он захватил их, потому что считал полезным распространить эти растения в России. Ему казалось, что климат Северного Урала близок к камчатскому, и он задумал именно здесь осуществить свой опыт. Он решил остановиться в Соликамске на всё лето, посеять семена и проследить за их всходами.

Но в Соликамске совсем недавно было получено постановление сената, что если в городе появится Штеллер, его надо немедленно схватить и отправить под конвоем в Иркутск. Соликамская полиция не знала, что он уже был в Иркутске и оправдался. И через несколько дней после приезда Штеллер был арестован. Ему объявили, что его повезут в Иркутск.

Однако Штеллеру не хотелось девять месяцев мчаться назад по дороге, которую он только что проехал. От Соликамска до Иркутска четыре тысячи вёрст. Он поднял деревянную скамейку и ударил полицейского офицера, пришедшего его арестовать.

Штеллера избили, заковали в кандалы, бросили в телегу и повезли. Он не унимался и в дороге. После нескольких неудачных попыток избить ямщика он однажды ночью, когда конвой распряг лошадь, вскочил на неё и умчался. Но ноги его были скованы кандалами, и он не мог как следует сидеть верхом. Лошадь сбросила его и ускакала.
Конвоиры нашли Штеллера в овраге с израненной головой, почти без чувств. Конвойный офицер рассердился. Он раздел Штеллера, привязал к телеге, достал вожжу и стал бить. Затем передал вожжу солдату. Со спины Штеллера содрали всю кожу. Солдат продолжал стегать по кровавому голому мясу, пока истязуемый не лишился сознания. Тогда офицер обернул раны адъюнкта Академии наук рогожей, бросил его в телегу и помчался дальше.

Прошло лето. А ранней осенью в Соликамск из Петербурга привезли известие, что Штеллер ещё год тому назад был оправдан Иркутской канцелярией. Соликамские власти перепугались. Они вспомнили, что, Штеллер грозил жаловаться, и почувствовали недоброе. По иркутской дороге послали верхового курьера, которому приказано было догнать и вернуть Штеллера.

Штеллера освободили на берегу Иртыша. Он нанял бричку и помчался назад. Он должен был заехать в Соликамск, потому что там остались все его записки и коллекции, относящиеся к путешествию Беринга в Америку.

Штеллер был тяжело болен. Его могучее здоровье, вынесшее и долгие скитания по бурному океану, и голод, и жажду, и девятимесячную жизнь на необитаемом острове, не выдержало побоев конвойного офицера. Раны на спине не заживали, каждый день горлом шла кровь, и, наконец, не доезжая Тюмени, Штеллер умер в своей повозке.

И Беринг и Штеллер погибли. Через два года умер в Петербурге и Чириков. Но подвиг, совершённый ими в тяжелейших условиях во имя науки, навсегда останется в памяти людей. Только после их плаванья человечеству стали, наконец, ясны очертания главнейших земных материков и океанов. Идею Лейбница, так взволновавшую Петра, они довели до конца.