В.А. Каверин
О Николае Чуковском

Chukfamily.ru / 17.04.2017

Текст выступления Вениамина Каверина в Центральном доме литераторов в 1966 году полностью воспроизводится впервые по стенограмме из архива сына Николая Чуковского — Д.Н. Чуковского.  

В последние годы мы все чаще вспоминаем о начале советской литературы, о двадцатых годах.

Вот сегодня я как раз кончил читать книгу Слонимского, очень сердечно и тепло написанную о двадцатых годах.

Двадцатые годы — это была эпоха в истории советской культуры. Наука была рядом с литературой; рядом с литературой была живопись, все находилось в теснейшей связи. В живописи действовали Татлин, Филонов, в театре — Станиславский, Немирович-Данченко, в музыке — Шостакович, в литературе — Горький, Мандельштам, Бабель.

Все это можно смело назвать интеллектуальным взлетом, который начался в необыкновенно счастливых условиях, который дал блестящие образцы русского советского искусства и оказал огромное влияние на мировое искусство.

Люди двадцатых годов действуют и сейчас в нашем искусстве…

Это Шостакович, Паустовский, Шкловский и многие другие. Мне хочется и Николая Корнеевича Чуковского считать человеком 20-х годов. Он был писателем 30-х, 40-х, и 50-х годов, но человеком он был 20-х годов.

Что было характерно для литературы тех лет? Об этом можно было бы говорить много, но, мне кажется, три черты особенно заметны и должны быть оценены сейчас с новых позиций. Это ответственность сознания принадлежности великой литературе, во-вторых, мера вкуса и, в-третьих, образованность.

Николай Корнеевич как раз отличался этими чертами. О них я и хочу сегодня кратко сказать.

Он прошел первоклассную литературную школу. Я хотел бы, чтобы Литературный институт наш в какой-либо мере был похож на ту литературную школу, которую мы прошли в 20-х годах. Он учился у Гумилева, Мандельштама, он вырос в семье Корнея Ивановича Чуковского, рядом трудились «Серапионовы братья», которые тогда были молодыми людьми, он был этому очень близок, часто присутствовал на наших заседаниях, я бы сказал встречах (это совсем [было]не похоже на заседания).

Есть разные виды успеха, успех имеет разные качества: бывает успех, который дается легко и также легко исчезает; бывает медленный трудный успех, который возникает в результате медленного труда, серьезной и ответственной работы. Есть успех, который прекрасно определил Пастернак в известном стихотворении:

Позорно ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.

Но есть другой успех, медленный, трудный, заслуженный.

Когда мы с Николаем Корнеевичем узнали, что Олеша пишет книгу, которая будет называться «Ни дня без строчки», то мы решили, что нам надо назвать свою книгу «Хоть день без строчки». Это в полной мере относилось к нему, он ни дня не прожил без страницы. Это был труженик, труженик неустанный, неутомимый. Зощенко в шутку называл сидение за столом по существу не свойственным мужчине занятием, и он и я, и все присутствующие, проводят в муках труда и восторга в ожидании чуда от своей работы всю свою жизнь.

При всей этой неподвижности, если заглянуть во внутреннюю сторону работы, можно сказать, что это был человек необыкновенно подвижный в литературе, его интересовала разведка в широком смысле слова: люди, движение.

Сейчас не время, не место здесь анализировать, но я бы мог сказать, что лучшие страницы относятся к людям в движении, в пути. И «Балтийское небо», и «Последняя командировка» и отличные рассказы последних лет — везде мы встречаем людей в движении, в пути.

Это сторона деятельности очень близка советской литературе. Я, грешен, уговаривал его уделять больше внимания детской, юношеской литературе. Он не только любил, но и понимал этот возраст, отлично писал для него. Он автор отличной книги «Водители фрегатов», книги, которая имела и имеет огромный успех.

В раннем детстве меня поразила книга «Столетие открытий. История мифических открытий».

Это была старомодная книга, изданная в какой-то серии. Так вот, книга Николая Корнеевича будит бесконечно больше мыслей и заставляет думать сильнее, чем эта книжка, которой я в детстве [был так обязан] и до сих пор глубоко обязан.

Сила этой книги и других книг для юношества в том, что они открыли самое важное для завоевателей пространства — те черты, которые заглядывают в будущее.

И, наконец, последнее, что я хочу сказать — это о том, что это был за образованный человек. У нас подчас забывают, что писатель должен быть образованным человеком.

Более того, я с изумлением встречаю пренебрежение у молодых писателей к образованности, к необходимости знать свою литературу.

Николай Корнеевич наизусть читал страницами русскую литературу, он знал историческую географию, знал историю, археологию, политэкономию, он знал бесконечно больше, чем это нужно было для его работы, но и нужно знать больше, для того, чтобы хорошо работать.

И это не была та форма образованности, которое представляет собой накопление знаний, это была та форма образованности, которое формирует художественное сознание. И если с этой точки зрения посмотреть на работу Николая Корнеевича, вы увидите прямое подтверждение этой моей мысли.

Когда вспоминаешь о нем, перед глазами проносятся кадры, объединенные его личностью.

Один из них запомнился мне с особой силой. Это было 22 июня 1941 года. Мы жили вместе в Луге, — он и я, с женами и детьми пошли на берег озера Омчино. Только что собрались купаться, как какая-то женщина крикнула, что только что выступал по радио Молотов и говорил, что немцы напали на Советский Союз.

Николай Корнеевич мне сказал: «В последний раз, переплывем Омчину?»

Мы поплыли. А когда вернулись, он сказал: «Теперь начнется совершенно другая жизнь».
И в этой другой жизни он показал себя настоящим человеком.

В.А. Каверин