Маргарита Алигер
Это был серьезный, глубокий литератор

Литературная газета, № 33 (4995) / 1984

К 80-летию со дня рождения Николая Чуковского

Если он, знакомясь с кем-либо, называл свое имя и фамилию, его немедленно спрашивали: «А не родственник ли вы Корнея Ивановича Чуковского?»  Если он, знакомясь, называл свое имя-отчество, все становилось ясно само собой.

Трудно быть сыном знаменитого человека, и не просто знаменитого, а широко известного, доступного, обаятельного, обладающего истинным даром привлекать к себе людей и очаровывать их с первого взгляда. Невольно начинаются сопоставления, сравнения. Может быть, именно поэтому ом казался суховатым, был человеком сдержанным и не сразу раскрывался людям. Держался он всегда достойно и чуточку смущенно улыбался. Трудно было догадаться, что это очень эрудированный, блестяще образованный человек.

Нелегко быть сыном знаменитого человека, но, однако, за этой трудностью стоят и несомненные преимущества такого родства.

Николай Чуковский с рождения существовал в атмосфере искусства, живого интереса к нему, обожания его, преклонения перед ним, служения ему. И в атмосфере истинной интеллигентности, которую у нас подчас путают с буржуазностью, чего делать решительно не следует, ибо это категории полярные, взаимоисключающие. Буржуазность — вот уж чего не было в доме Чуковских. Корней Иванович вырос весьма в тяжких обстоятельствах и серьезно работал, у него чрезвычайно рано появилась своя семья, которую нужно было кормить. И детей своих он с раннего детства готовил к жизни нелегкой и непраздной. Совсем еще молодой отец, он был, однако, отцом пристальным, внимательным и, как и во всех прочих своих жизненных делах, талантливым. Не назойливо и скучно, а изящно, исподволь, словно бы играя, он приохочивал сына к труду, старался помочь ему найти себя, свое призвание, свое место и дело в жизни. И английский язык, тот, который отец в совершенстве выучил самоучкой, сын учил не проформы ради, а с первых шагов приученный к тому, что язык этот может и должен пригодиться в жизни, что радость, которую человек постигает благодаря освоенному им чужому языку, он имеет возможность передать другим людям, поделиться с ними своим достоянием и это приумножит твою радость, во много раз приумножит ее. Так мальчик приближался к овладению искусством перевода, которым успешно занимался всю жизнь.

В доме Чуковских не было не только излишеств, там не бывало порой самого необходимого, но туда запросто приходили Александр Блок и Леонид Андреев, Репин и Маяковский. Там между делом, словно бы играючи, в течение многих лет создавалась ныне широко известная «Чукоккала» — неповторимый литературный памятник своему времени. Там всегда говорили о высоких вещах и превыше всего ставили не благополучие и преуспеяние, а вдохновенный труд во имя истинной высокой культуры, во имя настоящего, большого необходимого людям искусства. Мальчик Николай Чуковский, разумеется, писал стихи и мечтал стать поэтом, но не парил в облаках, и уже в пятнадцать -шестнадцать лет работал у Маяковского в «Окнах РОСТА», писал стихотворные подписи к плакатам. И, увлеченный отцом, очень рано начал переводить то, что самому было интересно читать, например, выпуски «Тарзана». Это была отличная школа.

Он закончил бывшее Тенишевское училище, когда оно стало уже одной из ленинградских трудовых школ, занимался в поэтической студии при Доме искусств. Поступил в университет, но скоро оставил его, перейдя в Институт истории искусств, и одновременно всегда работал, работал серьезно и ответственно. Перевел большую поэму Лонгфелло «Эванджелина» (эта рукопись, к сожалению, пропала во время ленинградской Блокады), писал приключенческие книжки для детей, переводил и стихи, и прозу. Совсем еще юным он встретил девушку, которая показалась ему единственной на свете, и он незамедлительно решил жениться. В своих воспоминаниях о Корнее Ивановиче Марина Николаевна Чуковская, жена его сына, — приводит почти полностью удивительное письмо отца к сыну, в котором Корней Иванович пытался весьма аргументированно и весьма осторожно и бережно уговорить сына не торопиться, помедлить, тверже встать на ноги. Отцу не удалось это, и молодые Чуковские отпраздновали свадьбу на гонорар, полученный Николаям Корнеевичем за перевод «Лунной долины» Джека Лондона.

Работал младший Чуковский неизменно много. Из его довоенных книг следует назвать «Ярославль». «Славу», «Княжий угол»… Написал несколько повестей о знаменитых мореплавателях. Впоследствии эти повести были собраны в книгу «Водители фрегатов». И неизменно — переводы, ставшие уже потребностью души. Так вот вдруг, по собственному побуждению, в конце тридцатых Николай Чуковский перевел «Улялюм» Эдгара По. Очень интересны переписка отца с сыном по поводу этого перевода, замечания и требования Корнея Ивановича, которые Николай Чуковский сумел с блеском выполнить.

Это было уже совсем незадолго до войны, ибо война для ленинградца Николая Чуковского началась с конца тридцать девятого, и была эта война с Финляндией. Он воевал в морской авиации и туда же вернулся в июне 1941 года. А уж о том, какой была эта его война, он рассказал достаточно и выразительно в своих очерках и рассказах тех лет, и прежде всего, разумеется, в своей главной книге «Балтийское небо». За этой глубокой, достойной и полной истинной внутренней интеллигентности книгой ощутимо стоит человеческая сущность ее участника и создателя.

«Балтийское небо» писалось восемь лет и вышло в свет в пятьдесят четвертом году. Книга сразу была замечена и горячо принята. Но это решительно ничего не изменило ни в характере, ни в образе жизни ее автора. Он почти без передышки продолжал работать, и прежде всего переводить. Увлекся венгерской поэзией и великолепно переводил Петефи, Радноти и старую классическую венгерскую поэзию, требующую глубокого чувства историзма, разнообразных поэтических форм и многозвучия. Этими качествами он владел в совершенстве, с младых ногтей любя, чувствуя, переживая поэзию и служа ей всем своим существом. Он был очень взыскателен и в то же время очень широк и мог от души обрадоваться истинным стихам, вроде бы совсем от него далеким. Так случилось с чувашем Яковом Ухсаем, которого он увлеченно и чудесно подарил русским любителям поэзии.

После войны он стал москвичом, и у него появились московские друзья. После смерти матери он большую часть времени жил с отцом в Переделкине и тут ближе узнал и подружился с Николаем Атаровым, с Казакевичем, со мной. Он начинал работать рано — так уж повелось в доме Корнея Чуковского — и, проработав несколько часов, отправлялся погулять и охотно забредал в наш, самый дальний край Переделкина. Заходил отдохнуть, выкурить сигарету. Если я к этому времени заканчивала что-нибудь новое, я иногда решалась прочитать это ему. Иногда решалась, иногда не решалась, потому что это было рискованно. Если ему не покажется, тут уж пощады не жди. Никакая дружба, никакие добрые отношения не удержат его от сурового суда. Но уж если ему что понравится, тут можно было быть безусловно уверенным — у него был безошибочный, абсолютный поэтический слух, слух человека, великолепно знающего великую русскую поэзию, глубоко ее чувствующего, беззаветно и бескорыстно преданного ей. Таких знатоков и любителей поэзии, я бы даже сказала — таких ее рыцарей. мало осталось. Дал бы бог, чтобы новые подросли.

Последней переводческой работой Николая Чуковского были «Цветы Польши» Юлиана Тувима. Он успел закончить этот труд. «Цветы Польши» вышли первым изданием в 1963 году. А вот последняя проза его, роман «Ранней ранью», который он, как обычно, писал параллельно с переводческой работой, публиковалась уже после смерти автора.

Он был серьезным, глубоким, интеллигентным литератором. Именно такие люди образуют надежную, скальную основу нашей литературы.

Маргарита Алигер