Ю. Олеша «Три толстяка»

Детская литература, № 8 / 1940 г.

М. — Л. Детиздат. 1940. 111 стр. Ц. 5 р. 50 к. Тир. 25 000. Рисунки В. Конашевича

В этой книге есть все, что беспроигрышно нравится детям: заманчивое «вдруг» на каждой странице, крутые повороты сюжета. Герой под пулями идет по канату; беглецы спасаются от преследователей через подземный ход; дикая пантера вырвалась на свободу и вот-вот растерзает героя. Восставший народ борется со своими угнетателями. Бои, преследование, освобождение от плена, бегство, переодевание (и даже перекрашивание). И множество вещей, заведомо излюбленных детьми: платье с розовыми бантами, туфельки с золотыми помпонами, коринка, цукаты, сиропы, торт. Хорошо, что Детиздат переиздал эту книгу. Среди детских книг немало еще сухих, убогих, бескрасочных. Веселая, занимательная, пестрая книга Олеши охотно читается детьми.

Однако есть в этой книге один недостаток, чрезвычайно существенный. В общей форме его можно выразить, несколько импрессионистически, так: «Три толстяка» — холодная книжка. Она занимает, но не трогает. Читатель не заплачет над ней, как плачет над «Принцем и нищим», и не засмеется, как смеется над «Приключениями Тома Сойера». Суок — героиня книги — сероглазая, лукавая и мужественная Суок, все-таки кукла, а не живая девочка. Читатель жадно следит за всеми перипетиями сюжета, но сердце у него не сжимается даже тогда, когда Суок отправляют на казнь.

В чем же литературная природа этого странного холода, исходящего от книги?

В том, по-видимому, что, мир, создаваемый Олешей в «Трех толстяках» (и во многих произведениях, более поздних), — это мир вещей, а не мир человеческих чувств. Но читатели — люди, и трогать их, волновать их дано только человеческому; вещь интересна нам только тогда, когда сквозь нее можно яснее разглядеть человека.

Пристрастие к изображению, к словесному воплощению вещи — ее формы, веса, ее материала — отмечалось всеми критиками, когда-либо писавшими об Олеше. И в самом деле: ведь именно из рассказов Олеши мы узнали, что змей, стоящий в небе, стоит косо, «как почтовая марка» («Любовь»), что бутон гвоздики «блестящ, цилиндричен, похож на пулю» («Цепи»), что рецепт тянется за флаконом «как шлейф» («Лиомпа»), что «выезд мороженщика» напоминает «негритянскую деревню», а мухомор — божью коровку («Любовь»). Но никто не отметил еще, что Олеша подчас и людей изображает, как вещи. Изображение человека (в том случае, если человек этот — не сам автор) Олеша нередко сводит к изображению его внешности, его тела, а живое тело описывает, как вещь. «Лицо у него было коричневое, лоб белый, голова бритая, радужная, с шишкой» («Цепи»). Краски и форма; кажется будто речь идет о крокетном шаре, о камне, а не о голове человека, «…на орех похоже ее лицо, по цвету — от загара, и по форме — скулами, округлыми, сужающимися к подбородку («Зависть»). Вот плачущая девушка: «слеза, изгибаясь, текла у нее по щеке, как по вазочке» («Зависть»). Тут горе превращено в натюрморт… Один из героев «Зависти», Андрей Бабичев, описан Олешей совершенно теми же средствами, что и колбаса, изготовленная этим Бабичевым. «Весом, вероятно, немногим больше кило. Вспотевшая поверхность, желтеющие пузырьки подкожного жира. На месте отреза то же сало имеет вид белых крапинок». Такова колбаса. А вот каков человек. На одной странице: «В нем весу было шесть пудов». На другой: «Нежно желтело масло его тела».

В наиболее лирических, наиболее личных рассказах Олеши нет этого стремления составить каталог вещей, нет этой трактовки человека, как вещи. Я имею в виду два автобиографических рассказа его, посвященных детству: «Человеческий материал» и «Я смотрю в прошлое». Не люди описаны, как вещи, а вещи — весьма немногочисленные — служат задаче воспроизведения человеческих — детских — чувств и созданию портрета времени. Раковина, покоящаяся на подзеркальнике, которую нужно было «прикладывать к уху и слушать»; «поле, мурава первых полетов, освещенная молодым солнцем река, пустое прекрасное поле и толпа людей, штатских людей в котелках, бегущих среди ромашек навстречу большой тени, которая скользит им под ноги» («Я смотрю в прошлое»), — существуют в рассказе не сами по себе и не сами для себя; они сразу заставляют читателя вдохнуть воздух того десятилетия, когда Блерио перелетал через Ламанш, и воздух обывательской квартиры, в которой рос мальчик. В рассказах Олеши о нем самом вещи не заслоняют от нас человека и его чувства. Вот почему эти рассказы наиболее трогающие, наиболее действующие изо всех написанных им.

Но в «Трех толстяках» вещи властвуют самодержавно, тормозя движение сюжета, сосредоточивая внимание читателя на побочном в ущерб главному. Читая «Трех толстяков», невольно вспоминаешь слова Флобера в одном из его писем: «Излишние сравнения следует давить, как вшей». А «Три толстяках» будто нарочно для того и написаны, чтобы все вещи, всех животных, всех людей сравнивать с животными и с вещами. «Большие розы, как лебеди, медленно плавали в мисках (стр. 9); «Фонари походили на шары, наполненные ослепительным кипящим молоком» (стр. 11); «Розы вылились, как компот» (стр. 11); «Шпоры у него были длинные, как полозья» (стр. 15); «Пантера, совершая свой страшный путь по парку и по дворцу, появилась здесь. Раны от пуль гвардейцев цвели на ее шкуре розами» (стр. 90). А вот о людях: «Они бежали к городу. Они удирали. Издалека люди казались разноцветными флажками» (стр. 6); «Целые кучи людей падали по дороге. Казалось, что на зелень сыплются разноцветные лоскутки» (стр. 7); «Теперь высоко под стеклянным куполом, маленький, тоненький и полосатый, он был похож на осу, ползающую по белой стене дома» (стр. 15). Зрительно, внешне, все это, вероятно, так и есть: падающие люди похожи на лоскутки, человек в полосатом костюме похож на осу. Но ведь люди эти падают, пораженные пулями героев, человек, идущий под куполом, совершает геройство — зачем же автор видит их только извне? Исключительно живописная точка зрения тут едва ли уместна. Если раненые люди кажутся автору похожими на разноцветные лоскутки, то, по-видимому, гибель их не особенно задевает его; неудивительно, что и читатель остается равнодушен к их гибели.

Здесь мы подходим к главному источнику холода, которым веет от книги. Ведь тема «Трех толстяков» — борьба трудового народа с угнетателями, борьба восставшего народа с правительством. Беда не в том, что тема эта взята, как сказочная; наоборот, сказка могла дать огромные возможности для социального обобщения и для раскрытия героизма. Беда в том, что основная тема тонет в капризах сюжета, беда в том, что розы олешиного стиля расцветают не на ее пути. Как и почему народу удалось одержать победу, как и почему гвардейцы перешли на сторону народа, как восставшие взяли дворец, — обо всем этом мы узнаем очень мало — гораздо меньше, чем о розовом платье Суок, о звуке ее имени или о тени, отброшенной на лицо спящего воздушными шарами. Основная тема тонет в капризах сюжета, в кокетливых волнах розового тюля, в вихре «миндаля, изюма, черешен», в водопаде сахарного песка, в сладком наводнении сиропов…

Лидия Чуковская