Открытое письмо в редакцию журнала «Континент»

Континент, № 27, с. 377-381 / 1981 г.

Уважаемая редакция!

В номере 25-ом вашего журнала напечатана рецензия Н. Дюжевой на третий выпуск исторического сборника «Память». В рецензии между прочим говорится:

«…Большое впечатление производят воспоминания Шварца и Пантелеева о Чуковском. Чуковский — это еще один собирательный образ советского лубка, но ему еще и повезло — благодаря своей дочери, Лидии Корнеевне, он как бы приобрел новый кредит посмертного морального доверия, и личность, казалось бы, насовсем спряталась за двойным экраном. Но вот пишут о нем два разных человека — и проступает, становится выпуклым искореженный человек. Очень хотелось бы, чтобы такого рода рассказы о «замечательных людях» постоянно печатались «Памятью»».

Мне, дочери Корнея Чуковского, поддерживающей, по словам рецензентки, «посмертное моральное доверие» к моему отцу, хотелось бы ответить на этот абзац. Слова «замечательный человек» взяты рецензенткой в двусмысленные кавычки. Пожалуйста. Вольно каждому относиться к каждому, как ему угодно, и, говоря по правде, меня мало заинтересовали бы мнения Н. Дюжевой, если бы в этом абзаце, в качестве светлой личности, не фигурировала я. Молчать в ответ на такое противопоставление я не вправе. Но тут возникает новая трудность. Ответить можно только на то, что выражено с ясностью, абзац же, умышленно или неумышленно, написан в затрудненных для понимания выражениях. Что значит, например, «собирательный образ советского лубка», да еще спрятавшийся за двойным экраном? Сам ли Корней Чуковский во всем своем внешнем и духовном обличий видится Н. Дюжевой как «образ лубка»? Произведения ли его лубочны — «Рассказы о Некрасове», «Книга об Александре Блоке», книга «О Чехове», «Живой как жизнь», «Высокое искусство»? Дореволюционные ли критические статьи, собранные в книгах «От Чехова до наших дней» и «Лица и Маски»? Примечания ли к Некрасову? Переводы ли из Уитмена, О. Генри, Марка Твена, Киплинга, Оскара Уайльда? Само слово «лубок» ничуть не оскорбляет мой слух, но я хотела бы понять, что под ним в данном случае подразумевается. Отнесено ли оно к сказкам Корнея Чуковского, действительно выросшим из фольклора, — сказкам, по которым миллионы русских детей получают первое представление о доброте человеческой, о войне между добротой и злобой, учатся постигать дух родного языка, обучаются его складу и ладу? Н. Дюжева сообщает читателям, будто благодаря мне Корней Чуковский «получил кредит посмертного морального доверия». При жизни одаривали его своим доверием Репин, Блок, Пастернак, Ахматова — почему после смерти понадобилась еще и я? По-видимому, Н. Дюжева желала фразой этой сделать мне комплимент. Между тем, слова эти оскорбительны и не соответствуют истине. Моральный авторитет писателя создается его книгами; интерес к произведениям Чуковского и к его личности не падает, а растет, и не ради меня приходят в его дом и на его могилу тысячи благодарных людей. Когда, в 74 году, меня исключали из Союза Писателей, мне объяснили — и продолжают весьма настойчиво объяснять по сию пору — что я, своими выступлениями, бросаю тень на светлую память Корнея Чуковского. Это ложь. Теперь журнал «Континент» устами Н. Дюжевой объяснил мне, что я, напротив, отбрасываю на Корнея Чуковского не тень, а луч света. Второе ничуть не ближе к истине, чем первое. Не мне, конечно, оценивать вклад, внесенный Корнеем Чуковским в русскую культуру. Совершить это нелегкое дело предстоит кому-нибудь более компетентному и менее пристрастному, чем я.

Ho раз уж Н. Дюжева привлекает к делу меня, то я обретаю право сказать от себя о себе: отец мой не властен был передать мне в наследство свой талант и свое искусство, но если я люблю русскую литературу и почитаю создателей ее (а в этой любви вся моя жизнь), то свидетельствую: с детства внушал и внушил мне эту любовь он, мой отец. Не мне обязан Корней Чуковский, а я обязана Корнею Чуковскому.

Что же касается той высокой оценки, какую дает Н. Дюжева публикации «рассказов о Чуковском», — то и тут я не согласна с рецензенткой. Публикация эта — промах со стороны редакции замечательного (без кавычек!) сборника — промах редакции, объясняемый, по-видимому, теми мучительно трудными и опасными условиями, в которых она вынуждена вести свою работу. И журнал «Континент» и сборник «Память» отстаивают, каждый по-своему, права человека. Мне представляется, что нету у литератора права более неотъемлемого, чем авторское: право автора распоряжаться своим именем и своею рукописью. Между тем, то, что Н. Дюжева называет «рассказами о Чуковском», напечатано «Памятью» без разрешения автора, Л. Пантелеева. Это во-первых. А во-вторых: я располагаю документальными подтверждениями того, известного мне, обстоятельства, что «Белый Волк» был, по прошествии лет, забракован самим автором, Евгением Шварцем. Храню в архиве и дружески-нежное, любящее письмо Евгения Львовича к Корнею Ивановичу, — письмо позднейшего времени. Опубликованием «Белого Волка» авторская воля оказывается не только нарушенной, но прямо попранной. Отношения между двумя писателями — Е. Шварцем и К. Чуковским — оказались представлены в искаженном или, если воспользоваться выражением Н. Дюжевой, «искореженном» виде.

Характеристика, которую дает Чуковскому в своем вступлении редакция сборника «Память» — «карнавальный облик», «оптимальный наряд» — ничуть не более внятна и ясна, чем «лубок» и «двойной экран» в устах рецензентки. Умысел есть, мысли — нету. Н. Дюжева на страницах «Континента» выражает пожелание, чтобы «такого рода рассказы постоянно печатались «Памятью»». Я же от всей души желаю историческому сборнику гоняться не за тем, что плохо лежит и случайно, из-за чужой недобросовестности, плывет в руки, а за трудно постигаемой, постоянно ускользающей, исторической точностью. Голос проснувшейся памяти должен, по моему глубокому убеждению, быть также и голосом чести.

25/I-81

Лидия Чуковская

Глубокоуважаемая Лидия Корнеевна!

Я хочу ответить Вам не только как ответственный секретарь редакции «Континента», но и как представитель редакции сборника «Память» за рубежом. «Континент» — я думаю, как всякий журнал, — дает рецензентам свободу высказывать их мнения о разбираемых ими книгах и не обязан ни соглашаться с рецензентами, ни отмежевываться от них. Мне лично, однако, и рецензия Н. Дюжевой на 3-й выпуск «Памяти» в целом, и инкриминируемое Вами место о воспоминаниях Шварца и Пантелеева кажутся глубоко верными. Так же точно я разделяю позицию сборника «Память» (возможно, они допустили небрежное обращение с авторскими правами Л. Пантелеева, но мне об этом ничего не известно, и Л. Пантелеев, насколько я знаю, не протестовал против этой публикации). В своем интервью «Русской мысли» в связи с выходом 3-го выпуска «Памяти» я также высоко оценила публикацию воспоминаний о К. Чуковском. Я не буду приводить дополнительных аргументов в пользу оценки К. Чуковского рецензенткой и редакцией сборника «Память»: эти аргументы легко найти во втором томе Ваших «Записок об Анне Ахматовой», где, сквозь всю Вашу дочернюю любовь и все приводимые Вами оправдания, то и дело из подтекста в текст прорывается образ, невероятно похожий на Чуковского из «Белого волка», — хотя чаще мы видим столь же подлинного, непридуманного «пантелеевского» Чуковского. То есть эту двойственность, «искореженность» (другое дело — каковы причины этой искореженности) обнаруживаешь, пользуясь одним-единственным источником — Вашим дневником. С моим неизменным к Вам глубочайшим почтением

Н. Горбаневская