Лидия Чуковская
Тамо русс — человек из России

Н.Н. Миклухо-Маклай. Путешествия. Статьи, редакция текста и примечания Лидии Чуковской. Издательство ЦК ВЛКСМ "Молодая гвардия" / 1947 год

1

Дневник Миклухо-Маклая прочтет с увлечением всякий, кто интересуется жизнью первобытных народов. Папуасы залива «Астролябии» (на северо-восточном берегу Новой Гвинеи), среди которых в течение нескольких лет жил путешественник, никогда не общались с другими народами и в полной нетронутости сохраняли в ту пору свой первобытный уклад. Подробно и обстоятельно рассказывает Миклухо-Маклай о нравах и обычаях обитателей острова: о том, какие у папуасов похоронные и свадебные обряды, о том, как папуасы охотятся, как обучают детей, как обрабатывают землю, как строят пироги, как выделывают материю из коры. С педантической точностью профессионального исследователя ведет он свои записки: если мельком упомянет о том, что на камнях был разложен костер, — тут же сообщит, сколько метров в окружности этот костер занимал; если назовет какое-нибудь туземное блюдо — объяснит, из чего и как его варили, что раньше клали в горшок, а что после… «Видеть все собственными глазами» — таков был девиз путешественника. И не только видеть, но, по возможности, и проверять, — иногда и на себе самом. Изучая татуировку, принятую у папуасов южного берега, он попросил, чтобы они исполнили узор и у него на плече: ему мало было увидеть орнамент на чужой коже, требовалось испытать всю операцию на своей… За пятнадцать лет путешествий по Новой Гвинее и другим островам Тихого океана, по полуострову Малакка и по Австралии Миклухо-Маклай перевидал и испытал немало; все виденное он записывал, зарисовывал, регистрировал тщательно, правдиво и точно — будь то высота горы или глубина залива, клюв птицы, орнамент на борту пироги, похоронный обряд или волосы ребенка. К чужим и к собственным предположениям и догадкам относился он с крайнею строгостью, чрезвычайно критически. Он держал свое воображение в узде, не позволяя себе ни беспочвенных обобщений, ни преждевременных выводов. Вот почему его безыскусственные записи, сделанные на ходу, возле дорожного костра, или в отшельнической хижине, при свете угасающей лампы, оказались так ценны для науки. Географ почерпнет из них сведения о климате Новой Гвинеи, о ее растительном мире; лингвист узнает, на каких диалектах говорят различные папуасские племена; этнограф — какие у папуасов костюмы, какие музыкальные инструменты, какие пляски — и, таким образом, получит надежный материал для суждения о той стадии развития человеческого общества, которую Маркс и Энгельс именовали стадией «первобытного коммунизма». Дневник Миклухо-Маклая дает нам в руки как бы фотографический снимок, как бы правдивый и точный портрет первобытного племени, сделанный без искажений и прикрас. Этот портрет тем более драгоценен для нас, что первобытных племен, никогда не общавшихся с народами более высокой культуры, в мире уже почти не осталось, — а с ними вместе исчезает непосредственная возможность наблюдать раннюю стадию развития человеческого общества, через которую когда-то прошли все народы.

Но дневник Миклухо-Маклая — это не только портрет малоизученного племени; в известном смысле это и автопортрет. Строка за строкой, страница за страницей — и постепенно сквозь эти строки, в которых на первый взгляд так мало говорится об авторе, проступает, быть может, помимо его собственной воли, рядом с лицами папуасов, на фоне гор, кокосовых пальм и океана, другое лицо: облик удивительного, необычайного человека, портрет его самого, Маклая, — ученого, просветителя, гуманиста.

2

Великий русский путешественник Николай Николаевич Миклухо-Маклай родился 17 июля 1846 года в селе Рождественском, близ города Боровичи. Отец его был инженером. Он умер, когда мальчику исполнилось одиннадцать лет. С этого дня нужда не покидала семьи: на руках у матери осталось пятеро детей. В том же году Николая отдали в петербургскую школу, а через год перевели в гимназию. Однако из гимназии его исключили, за что — мы не знаем, знаем только, что предлогом была выставлена «неуспеваемость». Семнадцати лет он поступил вольнослушателем на физико-математический факультет Петербургского университета, но и здесь проучился недолго: в 1864 году его исключили за «нарушение правил», запретив при этом поступать в другие университеты России. Тогда он уехал за границу, желая учиться во что бы то ни стало. Особенно увлекали его проблемы сравнительной анатомии. Знаменитый зоолог Эрнст Геккель, ярый пропагандист теории Дарвина, скоро отличил талантливого юношу, пригласил его к себе в ассистенты, и в 1866 году Николай Николаевич совершил вместе с Геккелем свое первое путешествие: отправился на Канарские острова. На острове Ланцероте Миклухо-Маклай занимался анатомией губок и изучением мозга хрящевых рыб. В 1867 году он поехал в Сицилию, чтобы продолжать занятия по анатомии, а в 1868 — на берега Красного моря. Это путешествие оказалось опасным: арабы относились к европейцам с чрезвычайной враждебностью, и Миклухо-Маклай вынужден был принять обличие арабского доктора — носить чалму, брить голову, исполнять мусульманские обряды.

Вот то немногое, что нам известно о деятельности Миклухо-Маклая до начала новогвинейской эпопеи. Черты его личности, сохраненные нам официальными документами и случайными свидетельствами современников, едва уловимы; они еще ускользают от точного определения, как черты его лица на ранней юношеской фотографии, где он представлен с длинными кудрями и небрежно повязанным галстуком — хрупкий, немного задумчивый — скорее, поэт или художник, нежели упорный исследователь. Не верится, что этот тоненький юноша может по десяти часов в день шагать по болоту, голодать, карабкаться на горы… Впрочем, даже ранняя юность его уже говорит о воле: Маклай дважды исключен из учебных заведений, но продолжает учиться; нужда преследует его, но он не сворачивает с дороги, гравирует для заработка какие-то рисунки и учится; и, по-видимому, он не из пугливых — тому свидетельство путешествие на берега Красного моря. Однако в отрывочных воспоминаниях современников и на случайной юношеской фотографии черты его еще не ясны; они как бы не в фокусе; они станут ясны, рельефно проступят, проявятся лишь в свете скромных и безыскусственных строчек его новогвинейских дневников.

В 1869 году Миклухо-Маклаю исполнилось 23 года. Он был уже автором нескольких ценных научных работ о низших организмах. Вернувшись в Россию, Николай Николаевич обратился в совет Географического общества за поддержкой в осуществлении задуманного им путешествия на тихоокеанские острова. После длительных обсуждений и споров общество решило выхлопотать для Миклухо-Маклая позволение отправиться в Тихий океан на одном из русских военных судов — на борту корвета «Витязь». Особенно энергично поддерживал ходатайство молодого ученого знаменитый русский путешественник Семенов-Тян-Шанский; он одним из первых уверовал в дарования Миклухо-Маклая.

Географические общество обсудило на своем заседании обширную программу работ, представленную Николаем Николаевичем. Чтобы попытаться ответить на вопросы, интересовавшие в те времена географов, зоологов, биологов, он намеревался на островах Тихого океана изучать и животных, и климат, и свойства почвы, и высоту гор. А так как в это время он был уже сильно увлечен проблемами науки о человеке — антропологии, он отвел в своей программе немало места изучению первобытных племен, населяющих острова Тихого океана.

8 ноября 1870 года корвет «Витязь» вышел из Кронштадтского порта и, посетив по пути Копенгаген, остров Мадейру, остров Пасхи, Таити, острова Самоа, остров Новая Ирландия, на триста сорок шестой день пути, 19 сентября 1871 года, бросил якорь в заливе «Астролябии», на северо-восточном берегу Новой Гвинеи.

Этой датой — 19 сентября 1871 года — и открывается первая страница дневника Миклухо-Маклая.

3

«Порицает ли путешественник посещаемые им племена или хвалит их — это в конце концов гораздо более характеризует самого пишущего, нежели тех, кого он описывает», — такими словами известного английского натуралиста Джона Леббока начинает Миклухо-Маклай одну из своих статей.

Более всего эти мудрые слова приложимы к нему самому. Они могли бы послужить эпиграфом к каждой странице его дневника. Как не похож этот дневник на записки, ну, скажем, знаменитого исследователя Африки Стэнли, в чьих глазах туземцы неизменно оказывались ленивыми, жестокими, неумными, трусливыми, жадными, достойными если не злости, то, во всяком случае, постоянной насмешки! В книге Стэнли «Как я нашел Ливингстона» есть глава под названием «Этнографические заметки». В ней путешественник описывает африканские племена, среди которых двигался его караван. Вот какие характеристики дает он туземцам:

«О людях племени ваквере говорят, что они чрезвычайно бесчестны, и я нисколько в этом не сомневаюсь».

«Люди племени мгого жестоки и способны на зверские поступки при малейшем соблазне».

«Люди ваниамвези — отъявленные трусы».

Чувство превосходства ни на минуту не покидало Стэнли. «Здоровый удар, плотно пришедшийся по их голым спинам, в одно мгновение возвращал им безумную деятельность», писал он о туземцах, исполнявших при нем должность носильщиков.

Первое, что поражает в дневниках Миклухо-Маклая, — это та уважительность, которой проникнуты его суждения о туземцах, и та деликатность, с которой он обращается с ними. Сколько раз называет он лица папуасов добрыми, мягкими, умными, как искренне любуется гибкостью, стройностью, ловкостью движений туземцев, как радуется их честности, их понятливости, их смышлености! Если же что-нибудь и удивляет его неприятно в обычаях и нравах папуасов, он не спешит высмеять и осудить чужой обычай с точки зрения самодовольной морали европейского обывателя, а, как и подобает ученому, пытается понять его и объяснить исторически; даже людоедству, вызывающему в нем отвращение, он находит причину. Для него папуасы Новой Гвинеи, которых, рискуя собственной жизнью, он пришел изучать, — не подопытные кролики и не рабы, а прежде всего люди, такие же люди, каких он видел повсюду, только во много раз интереснее других. В общении с туземцами он требует от себя такой же справедливости и деликатности, как в общении с любыми другими людьми. «Мои соседи» — чаще всего именует их он. Вот он пришел в деревню к «соседям» и увидел, что они вовсе не рады его посещению. Всюду угрюмые, хмурые лица. Туземцы схватились за колья, и он находит этот жест совершенно естественным. Ведь это их край, их деревня, их лес, они не приглашали к себе Миклухо-Маклая.

«Мне самому как-то стало неловко, — записывает Маклай в дневнике: — зачем прихожу я стеснять этих людей?»

С уверенностью можно сказать, что Стэнли да и другие путешественники не испытывали подобной неловкости.

Папуасы залива «Астролябии» были людьми каменного века, Миклухо-Маклай — одним из передовых ученых современной цивилизации. Но ученый не склонен был презирать папуаса на том основании, что тот рубит дерево неуклюжим каменным топором, ест не ложкой, а какой-то там раковиной, не знает сохи и плуга и размельчает землю чуть ли не голыми руками. Напротив того: он с восхищением отзывается о трудолюбии людей, которые добились великолепной обработки земли, вопреки скудости и примитивности своих земледельческих орудий, которые умеют простою костью выполнить сложный художественный орнамент и резать костью мясо не хуже, чем стальным ножом. Просвещенный ученый не погнушался вымазать себе лоб черной краской — на папуасский манер — в знак траура по одной из туземных женщин, желая этим выразить свое соболезнование мужу покойной; и до тех пор, пока он не заслужил полного доверия папуасов и они сами не захотели познакомить с ним своих жен, дочерей и сестер, он издали предупреждал о своем приближении свистом: пусть женщины прячутся, если таков их обычай. Его деликатность хочется назвать чеховской — настолько она высокой пробы. Так, вероятно, вел бы себя самый деликатный человек на земле — Антон Павлович Чехов, — если бы он оказался «один среди людоедов»… Но рядом с деликатностью и добротой, заставлявшей Миклухо-Маклая, больного, страдающего от лихорадки и от ран на ногах, спешить через непроходимый лес в деревню на помощь какому-нибудь из туземных больных, рядом с чертами мягкости, доброты, деликатности дневник Миклухо-Маклая открывает в авторе еще одну черту — бесстрашие в буквальном смысле этого слова: то есть совершенное отсутствие страха. В сочетании с мягкостью и добротой эта черта поражает. Ему говорят, что будущие соседи его — людоеды, что они коварны, хитры, жестоки и ненавидят белых. Заботливый капитан корабля настоятельно советует ему воспользоваться вооруженной охраной. Но вот корвет отплыл, скрылся за горизонтом. Миклухо-Маклай один отправляется в папуасскую деревню. Он знает, что положение его и в самом деле опасное, что действительно на этом острове он может погибнуть. Недаром накануне ухода «Витязя» он показал морякам то дерево, под которым он зароет весь собранный им научный материал, если почувствует, что ему «не уцелеть». И тем не менее, отправляясь в туземную деревню, он не берет с собой ни ружья, ни револьвера: одну только записную книжку и карандаш. Туземцы недружелюбно встречают незваного гостя. Несколько стрел пролетело возле его головы. Чем же он ответил на стрелы? Папуасского языка тогда он еще не знал. Как объяснить этим людям свои добрые намерения? Путешественник расстилает на земле цыновку и среди вооруженных людей, которые только что угрожали ему смертью, ложится спать. «Я вас не боюсь; я пришел к вам безоружный и верю, что и вы не обидите меня», — вот что сказал он этим простым поступком. Поступок, беспримерный по находчивости и мужеству. Самое же удивительное то, что Миклухо-Маклай не только решился лечь спать среди людей, которые минуту назад целились в него, но и заснул! «Я проспал два часа с лишком», записывает он в дневнике. Для этого двухчасового сна нужно было не только быть усталым, на что, со свойственной ему скромностью, ссылается он сам, но и совершенно не испытывать страха, о чем он умалчивает.

Папуасы были поражены мужеством необыкновенного человека. Не зная, как объяснить себе бесстрашие, которое постоянно проявлял этот худощавый человек с бледным, усталым лицом и тихим голосом, они в конце концов заподозрили, что он бессмертен — потому и не боится их копий и стрел.

— Скажи, Маклай, можешь ли ты умереть? — спросили они его однажды.

Маклай на минуту задумался. Потом взял копье — «толстое и хорошо заостренное», как с педантической точностью сообщает он в дневнике, «тяжелое и острое, которое может причинить неминуемую смерть», — подал его папуасу, отошел на несколько шагов и остановился против него.

«Я снял шляпу, широкие поля которой закрывали мне лицо; я хотел, чтобы туземцы могли видеть по выражению моего лица, что Маклай не шутит и не моргнет, что бы ни случилось», записывает он.

Он подал туземцу копье и сказал:

— Посмотри, может ли Маклай умереть.

Однако не следует думать, что мужество Миклухо-Маклая имело оттенок покорности. Там, где было нужно, он умел пустить в ход и револьвер. Путешественник не любил прибегать к оружию, но он не задумался силой оружия принудить к послушанию человека, который был главным виновником резни, затеянной папуасами берега Папуа-Ковиай во время его недолгого отсутствия.

«Я схватил Саси за горло и приставил ему револьвер ко рту».

Этот поступок тоже требовал большого присутствия духа: начальник острова Мавара, Саси, которого арестовал путешественник, был огромный детина, втрое сильнее Маклая, и пользовался на побережье заслуженной славой грабителя и убийцы.

4

Обо всем, что случалось с ним во время скитаний, Миклухо-Маклай повествует таким ровным, спокойным тоном, что читателю невольно начинает казаться, будто и в самом деле в его жизни на Новой Гвинее не было решительно ничего особенного. Гулял по лесу, видел большие грибы; потом пошел в ту деревню, где, как сообщали друзья, его хотели убить и ограбить,- и остался там ночевать; потом снова бродил по лесу, подстрелил и отпрепарировал птицу, варил бобы; потом больной, с повышенной температурой, стал карабкаться на высокую гору по непроходимой тропе; сорвался и два часа пролежал без сознания головой вниз; встав, вскарабкался все же на самую вершину и сделал нужные измерения; потом снова варил бобы; потом предложил папуасам проверить с помощью копья, может ли он умереть… Все это рассказано спокойно, без всяких восклицательных знаков и пауз, даже чуть-чуть монотонно: о бобах тем же голосом, что о прогулке над пропастью.

Всякое, не только возвышенное, но и сколько-нибудь приподнятое, громкое слово было органически чуждо Маклаю, и слов «долг ученого» мы не встретим у него в дневнике, точно так же, как не встретим слова «мужество» или «храбрость».

Однако каждому, кто задумается над жизненным путем этого человека, кто взглянет на него со стороны, станет ясно, что, хотя он нигде не упоминает о долге ученого, самое высокое представление об этом долге было присуще ему; и хотя он нигде не говорит об обязанностях цивилизованного европейца перед людьми, стоящими на низкой ступени развития, тем не менее он всегда исполнял их.

Если бы это было не так, если бы наука не владела всеми помыслами его, разве он оказался бы способным день за днем, неделю за неделей, не давая себе отдыха даже во время болезни и этим лет на двадцать сократив свой век, — целыми годами ходить по болотам и горам, измерять, осматривать, копить материалы, записывать, сопоставлять? Он всю жизнь мало спал, плохо ел; всегда ему казалось, что он не успеет как следует выполнить взятых на себя обязательств. Благородная жадность к познанию мира гнала его по непроходимым лесам. «Я жалею, что у меня не сто глаз», писал он у себя в дневнике. Кажется, это единственная жалоба, которую мы найдем в его записях. Сильно сердили его бобы: они варились слишком медленно, они отнимали время… В первый свой приезд в залив «Астролябии» он прожил на берегу пятнадцать месяцев, то есть более года, и за эти пятнадцать месяцев не удосужился устроить себе постель поудобнее: голова лежала ниже, чем ноги. «А ведь стоило только подложить два бруска под более низкую корзину!» с некоторым удивлением, задумчиво пишет он. Но времени, чтобы подложить бруски, не хватило. Окружающий мир, невиданный еще никем из европейцев, только что принятый Маклаем под высокую руку науки, требовал распознавания и учета. В этом новом мире все следовало рассмотреть, описать, сохранить. Даже во время жесточайшего приступа лихорадки он не прекращал метеорологических измерений: не в силах стоять и ходить, он добирался до своих приборов ползком. Ни один листик величавых деревьев, стоящих как бы на подпорках на дугообразных воздушных корнях, не должен был пропасть для ботаники, ни одна мерцающая в черноте ночного океана медуза — для зоологии, ни одна песня, слетевшая с губ папуасов, — для этнографии. Нужно было измерять папуасские головы, измерять температуру почвы и температуру воды, измерять высоту гор, препарировать птиц, определять виды растений, собирать утварь, волосы, украшения и оружие туземцев; нужно было увидеть папуасские похороны и папуасские свадьбы и посмотреть, как папуасы приготовляют «кеу», и разузнать, почему ни у одного черепа нет нижней челюсти, — где уж тут думать о койке!

В чем же был смысл тех научных проблем, решению которых Миклухо-Маклай отдавал свои силы?

В зоологии Миклухо-Маклай, как и учитель его Геккель, был последователем Дарвина; он занимался изучением низших животных, стремясь показать, что эволюция их видов зависит от изменения среды. Этой цели служили путешествия ученого на Канарские острова, в Сицилию и на берега Красного моря; с этой целью он ревностно пропагандировал организацию морских зоологических станций, где зоологи могли бы изучать животных не в музеях, а в окружающей их естественной среде; с этой целью собирал на коралловых рифах Новой Гвинеи моллюсков и медуз. И не только низшие животные занимали Маклая. В программу зоологических работ, которые он хотел произвести на Новой Гвинее, входило в качестве общей задачи «проследить изменения и зависимость животных организмов от различных внешних факторов природы, а потом анатомию и историю развития этих организмов». В антропологии же Миклухо-Маклай глубоко интересовался центральным вопросом, поднятым тогда наукой о человеке, — вопросом о единстве происхождения всех человеческих племен.

«В то время, — пишет профессор А. Б. Пиотровский, — велась ожесточенная борьба между «моногенистами», которые утверждали, что все человеческие расы произошли от одного ствола, и «полигенистами», которые пытались доказать, что человеческие расы произошли от нескольких, независимых друг от друга стволов. Белый человек и черный человек, — утверждали полигенисты, — представляют две различные породы, настолько же не схожие между собой, как сова и орел.

Отсюда полигенисты делали вывод, что человеческие расы неравноценны: одни люди — белые — самой природой якобы предназначены для господства; другие — «цветные» — неспособны развиваться и обречены на подчинение».

Из ученых того времени последователем теории единства происхождения человеческого рода была русский академик Бэр. Он утверждал, что все доказательства противников этой теории опираются на непроверенный материал, что для подлинно научного решения вопроса необходимо всесторонне изучить людей различных рас -от цивилизованных европейцев до малокультурных жителей тропических стран.

«Является желательным, можно даже сказать, необходимым для науки изучить обитателей Новой Гвинеи», писал Бэр в одной из своих статей.

Бэр был для Миклухо-Маклая великим авторитетом, и его пожелание оказало на путешественника большое воздействие. «Необходимость для науки» сделалась для Маклая личной необходимостью. Он избрал Новую Гвинею местом своих многолетних исследований, потому что этот остров был населен первобытным племенем, изучение которого могло дать ответ на центральный вопрос, поставленный антропологией. Путешествие на Новую Гвинею было путешествием не только в пространстве, но во времени — путешествием в каменный век.

Маклай понимал, что надо торопиться: если европейские колонизаторы явятся на Новую Гвинею — изменится жизненный уклад папуасов, изменится их обычай, да и самим им несдобровать. Вот почему на себя у него никогда не хватало времени.

Его многолетний самоотверженный труд не пропал даром. На основании собранного им материала историк может точно определить стадию развития, на которой находились папуасы бухты «Астролябии». Миклухо-Маклай не знал папуасского языка, и это сильно мешало ему проникнуть в сущность социального уклада папуасского общества. Кроме того, сама наука в этой области была еще довольно беспомощной; переворот в этнографии, совершенный двумя замечательными произведениями человеческой мысли: книгой американского ученого Моргана «Древнее общество» и книгой Энгельса «О происхождении семьи, частной собственности и государства», был еще впереди. Ключа к пониманию структуры первобытного общества не было еще в руках у науки.

Но материал, собранный Миклухо-Маклаем, всецело подтверждает более поздние выводы ученых-теоретиков. Благодаря этому материалу ученые могли установить, что производство и потребление носили у папуасов коллективный характер, что у них не было торговли, что единственное известное им разделение труда — это разделение по полу и возрасту, что основной единицей их общества являлся род, что их общество было первобытно-коммунистическим. Он первый дал подробную характеристику материальной культуры папуасов залива «Астролябии». И самое главное: описав физический тип папуасов Новой Гвинеи, Маклай опроверг распространенное в науке того времени мнение, будто папуасам присущи какие-то особые свойства — свойства «низших» рас. Было принято думать, что волосы у папуасов растут как-то особенно, «пучками». «Нет; растут совершенно так, как у европейцев», констатировал после длительных работ Миклухо-Маклай. Ученые утверждали, будто кожа у папуасов тоже особенная: жесткая. «Нет; кожа гладкая и ничем не отличается от кожи европейцев», записал Миклухо-Маклай у себя в дневнике.

И не отдельные записи, а весь его дневник является опровержением клеветы, взведенной на темнокожие племена.

Из дневника Миклухо-Маклая читатель неминуемо сделает вывод: совсем не «кровожадные» и не «коварные», а такие же люди, как везде.

Труды Миклухо-Маклая служили и служат делу разоблачения вредных теорий «полигенистов», прикрывающих хищничество империалистических держав; служили и служат делу разоблачения расистских теорий, созданных на потребу фашизма.

Общественная сторона научного вопроса не ускользала от зрения Миклухо-Маклая. Он знал, что, не дожидаясь, пока вопрос будет решен с помощью науки, цивилизованные европейцы повсюду решают его с помощью пушек. Разве английские колонизаторы не истребили в Тасмании целый народ — тасманийцев — в течение каких-нибудь тридцати лет?

Политические взгляды Миклухо-Маклая во многих отношениях грешили наивностью; тем более удивительна его прозорливость. Он уже тогда понимал, что найдутся люди, которые, поработив и истребив «цветные» народы, начнут проповедовать подчинение одних народов белой расы другим, таким же белым, под тем предлогом, будто и среди белых имеются «полноценные» и «неполноценные»; одни якобы самой природой предназначены для господства, другие — для рабства.

«…тем, кто извиняет истребление темных рас, — писал он в ноябре 1877 года, -логично итти далее… и в самой белой расе начать отбор всех, кто не подходит к идеалу «единственно избранной расы».

В конце письма он снова возвращается к теме, которая так волновала его. Он с возмущением отвергает ссылки на «естественность» вымирания первобытных народов.

«Истребление темных рас, — пишет он, — есть не что иное, как применение грубой силы, и каждый честный человек должен осудить ее или, если может, восстать против злоупотребления ею».

Он не только осудил, но и восстал. Тут его долг ученого встретился с общественным долгом подлинно культурного человека. В исполнении этих двух обязанностей — общественной и научной — для него не было противоречия. Они совпадали. Изучая, он и просвещал и защищал. Он не считал себя человеком «высшей» расы на том основании, что у него белая кожа и что он умеет стрелять из ружья; но он считал себя человеком передовой культуры и стал защитником папуасов Берега Маклая и всех «цветных» народов, порабощенных белыми колонизаторами.

Прежде всего он стал просветителем племени, среди которого поселился. Он подарил туземцам семена полезных растений, он научил их пользоваться орудиями из металла и неустанно, собственным своим поведением, показывал им пример справедливости и уважения к человеческому достоинству. Вот он приходит в деревню и видит в одной хижине «кускуса» — животное, которого он еще не видал. Ученому хочется унести его к себе и исследовать. Он предлагает в обмен за кускуса нож. «Но дети Горенду будут плакать, если им не дадут отведать мяса», в смущении объясняют ему туземцы.

«Я знал очень хорошо, — записывает Маклай у себя в дневнике, — что если я возьму животное и унесу его домой, никто из жителей Горенду не посмеет воспротивиться этому, но мне не хотелось поступить несправедливо и силой завладеть чужой собственностью».

Если ты несправедлив, то где же хваленое превосходство твоей культуры?

Чувство справедливости повело ученого дальше. Каждый раз, как на своем пути он встречал хищничество белых торговцев или насилие над туземцами со стороны военных команд, посланных одной из империалистических держав, он обращался к властям со словами укоризны и гнева. Во имя «справедливости» и «человечности» он требовал создания Международной ассоциации для защиты человеческих прав туземцев Тихого океана «от наглого насилия, бесстыдного грабежа». В письме к «Главному комиссару Ее Британского Величества», сэру Артуру Гордону, он требует, чтобы были приняты энергичные меры для охраны прав туземцев на их землю, на их леса и реки; чтобы был запрещен ввоз спиртных напитков и ввоз оружия; в многочисленных обращениях к высшим голландским и английским чиновникам он требует прекратить торг невольниками, практикующийся на островах Тихого океана под видом «свободного найма рабочей силы», людокрадство, грабежи и обманы. Когда же ему стало известно, что Берегу Маклая грозит оккупация со стороны Германии, он послал протестующую телеграмму Бисмарку, а потом обратился к Александру III. Он предложил устроить на островах Тихого океана русскую колонию — колонию особого типа, колонию трудящихся, созданную для защиты туземцев и для помощи им, а не для насилия над ними. Пусть обращения и проекты Миклухо-Маклая наивны — не от царя и не от чиновников колониальных держав следовало ожидать помощи! — но он сделал все, что он умел и мог.

…Туземцы бухты «Астролябии» не понимали, для чего «тамо русс» Маклай собирал скелеты птиц и старые черепа; им были непонятны такие слова, как «аннексия» и «оккупация», но благородство Маклая оказалось совершенно доступным их пониманию. Они вполне оценили качества этого человека, ответив на добро добром и на заботу заботой, — и в этом, может быть, самое сильное научное опровержение лженауки расистов, — самое сильное изо всех, добытых Миклухо-Маклаем. В самом деле: можно ли считать в нравственном отношении «неполноценным» народ, который с такой щедростью отозвался на душевную щедрость? Когда у путешественника заболели ноги, туземцы смастерили носилки и, чередуясь, носили его, чтобы ему не было больно ступать; когда он уехал, они годами берегли его вещи, потому что это были его вещи; о правдивости Маклая они создали поговорку: «слово Маклая одно»; и когда им показалось, что старик-папуас хочет бросить копье в Маклая, многие кинулись к нему, чтобы защитить его своим телом… И это не было преклонением перед материальным могуществом белого человека, перед его ружьем, лампой и спичками. Ведь Ульсон, слуга Маклая, тоже умел стрелять из ружья и зажигать спички, да вдобавок еще играл на губной гармошке; но Ульсон был ничтожество и трус, и папуасы не ставили его ни во что. Любовь к Маклаю вызывалась не преклонением перед силой оружия, а преклонением перед силой и красотой человеческой личности.

5

Миклухо-Маклай вынужден был учиться за границей. В России он провел только детство и юность. В течение двух десятилетий он бывал на родине только наездами. Он окончательно переселился в Петербург лишь незадолго до смерти. Связь с родной страной многие годы поддерживал он только письмами, да и то весьма редкими: регулярная почта не ходила туда, где на кораблях и пешком, на слонах и в туземных пирогах путешествовал Миклухо-Маклай.

Но в какой бы дали от России он ни оказывался, он всюду приносил с собой воздух родной страны, воздух того времени, когда он ее оставил.

Он учился в Петербургском университете в начале шестидесятых годов. То была пора революционного подъема, крестьянских волнений, подпольных кружков разночинной интеллигенции, пора несокрушимой веры в могущество естественных наук, пора поэзии Некрасова и Шевченко, страстной проповеди Добролюбова и Чернышевского в «Современнике», Герцена — в «Колоколе».

Есть основания предполагать, что из гимназии Миклухо-Маклай был исключен за непочтительное отношение к начальству (уж, во всяком случае, не за неуспеваемость!), что в университете он принимал участие в бурных студенческих сходках и к его исключению была причастна полиция: он просидел три дня в Петропавловской крепости.

Но дело вовсе не в этом. Все эти факты еще не дают нам права считать Миклухо-Маклая революционером шестидесятых годов. Кто тогда не участвовал в студенческих сходках, кто не был повинен в непочтительном отношении к начальству?!

Связь Миклухо-Маклая с передовыми идеями шестидесятых годов гораздо менее заметна, но гораздо более глубока и прочна. Она лежит не на поверхности, а в самой основе того общественного и научного дела, которому он отдал жизнь.

«В числе предубеждений… — писал вождь революционной демократии шестидесятых годов Чернышевский, — очень заметное место занимает предрассудок, будто особенные племенные свойства, происходящие от особенностей самого организма, играют сильную роль в судьбе народов; будто один народ по самой своей прирожденной натуре, по своей расе неспособен к тому, к чему способен другой, также по своей расе».

И далее:

«…не обращайте в практических делах внимания на расу людей, поступайте с ними просто, как с людьми; делайте то, что надо делать для удовлетворения просто человеческой природы, и вы получите результаты, каких надобно ожидать от природы человека. Быть может, раса народа имела некоторое влияние на то, что известный народ находится ныне в таком или другом состоянии… но… в образовании нынешнего положения каждого народа такая громадная часть принадлежит действию обстоятельств, не зависящих от природных племенных качеств, что сами эти особенные, различные от общей человеческой природы, качества если и существуют, то для их действия осталось очень мало места — неизмеримо, микроскопически мало места».

«Не клевещите!» — таким восклицанием кончается этот отрывок.

Как относился Миклухо-Маклай к Чернышевскому? Знал ли что-нибудь Чернышевский о Миклухо-Маклае? Вопрос этот изучен недостаточно, но, как бы там ни было, в дневнике Маклая нет ни единой строки, которая противоречила бы цитированным мыслям Чернышевского.

Когда читаешь проект создания русской колонии на Тихом океане, выдвинутый Маклаем для защиты папуасов, тоже невольно приходит на ум Чернышевский.

«Колония составляет общину и управляется старшиною, советом и общим собранием поселенцев», писал Миклухо-Маклай. «Ежегодно вся чистая прибыль от обработки земли будет делиться между всеми участниками предприятия соразмерно их положению и труду».

Не о таких ли трудовых общинах мечтала Вера Павловна — знаменитая героиня романа Чернышевского «Что делать?». И когда читаешь в дневнике у Маклая, как он лечил и учил папуасов, не вспоминается ли невольно русское юношество, которое в ту же пору, оставляя университеты и гостиные, устремлялось в русские деревни лечить и учить народ?

Современники прекрасно улавливали шестидесятнический, революционный отзвук в деятельности Миклухо-Маклая. Недаром крестьянин Новгородской губернии, отвечая на призыв Маклая принять участие в организации колонии, написал ему письмо «об аде на земле», созданном богатыми для бедных; недаром царь Александр III «начертал» на проекте Маклая: «отказать», а черносотенное «Новое время» глумилось над его научными трудами… И друзья и враги отлично понимали значительность опыта, который только что был проделан ученым, и подспудный революционный смысл этого опыта. При всей своей скромности понимал это и Миклухо-Маклай. Вот что давало ему силу относиться к злобным нападкам и клевете с тем же величавым спокойствием, с каким он относился к копьям, летящим ему в лицо.

Миклухо-Маклай жил недолго, и жизнь его была полна непосильного труда и лишений; он жестоко страдал от нужды, потому что царская бюрократия не понимала всей важности его исследований и он производил их в большой степени за собственный счет, отказывая себе в самом необходимом; страдал от болезней, от непосильного труда и более всего — от косности и корысти людского сознания. «Большинство не хочет знать правды», с горечью писал он. И тем не менее его можно назвать человеком счастливым. Много раз в его дневнике встречается слово «счастье». Он был счастлив красотой леса, внезапно освещенного молнией; добрым, мягким выражением лица того человека, которого сегодня встретил в лесу; счастлив находкой, подтверждающей его любимую научную мысль, — и правотой своего дела.

«…под безыскусственностью рассказа, — пишет один из посетителей лекций Миклухо-Маклая, — слышалось глубокое сознание совершенного подвига, глубокое сознание того, что рано или поздно этот подвиг должен быть оценен по заслугам».

Лидия Чуковская

К ОГЛАВЛЕНИЮ КНИГИ