Дневник 1883
(Последняя поездка на Берег Маклая)

Н.Н. Миклухо-Маклай. Путешествия. Статьи, редакция текста и примечания Лидии Чуковской. Издательство ЦК ВЛКСМ "Молодая гвардия" / 1947 год

Март

Я съехал на берег, на мысок Обсервации, и, увидев там несколько старых знакомых из Гумбу, сказал им, что буду завтра утром в Бонгу и что для корвета нужна провизия: свиньи, таро, бананы и т. п. Боясь лихорадки, я не рискнул в тот же вечер отправиться в другие деревни и вернулся на корвет.

18 марта адмирал, несколько офицеров и я съехали на берег около деревни Бонгу. Сопровождаемые туземцами, которые, перебивая один другого, расспрашивали меня, где я буду жить, когда начать строить мне хижину и т. п., мы обошли деревню. Она показалась мне на этот раз как-то меньше и запущеннее, чем в 1876-1877 годах. Припомнив расположение деревни, я скоро открыл, что целые две площадки с окружающими их хижинами обратились в пустырь. Площадки заросли травой, а на развалинах хижин рос кустарник. На мои вопросы мне объяснили, что из туземцев, живших в этих хижинах, одни перемерли, а другие выселились.

Сообразно с моими инструкциями, данными при отъезде в 1877 году, все девушки и молодые женщины были удалены; оставалось только несколько безобразных старух. Помня также мои советы, туземцы явились не только без оружия, но даже и без малейшего украшения. Вид у них поэтому был сегодня довольно мизерный (дикие, без украшений, лохматые, напоминают одетого в лохмотья европейца), — тем более, что почти вся молодежь отсутствовала. Одни были в Богати по случаю происходившего там большого «ая» и «муна», другие, вероятно, — в лесу, охраняя женщин.

Мой старый приятель Саул рассказал мне длинную историю о «тамо инглис»1, затем о приходе в Гарагаси «абадам Маклай» (брата Маклая), как они, вероятно, называли г. Ромильи2.

Вспомнив, что я еще не видел Туя, я прервал разговор вопросом о нем.

— Туй муэн сен (Туй умер), — ответил мне Саул.

Я очень пожалел о моем старом приятеле.

Я вызвал среди туземцев Бонгу большое волнение, объявив, что привез им быка, корову, козла и коз. Все повторяли за мною имена этих животных; все хотели их видеть сейчас же. Я объяснил, что для привезенного скота надо построить изгородь, чтобы животные не разбежались. Туземцы много говорили, но никто не принимался за дело.

Еще раньше я убедился, что если дать туземцам какую-нибудь вещь для общего пользования, дать всем вместе, а не исключительно кому-нибудь одному, это всегда окажется ошибкой: никто из них не станет заботиться об общей собственности. Однако подарить привезенный скот кому-нибудь одному или же дать им одно животное на несколько лиц тоже казалось мне неправильным.

Сказав, что я приведу быка, корову и коз к заходу солнца, я направился к тому месту, где в 1876 — 1877 годах стоял мой дом.

Придя туда, я почти не узнал местности. Под большими деревьями, которые некогда окружали мой дом, рос теперь всюду большой кустарник; только местами, изредка, проглядывали между зеленью посаженные мною кокосовые пальмы, бананы и множество дынных деревьев, которые поднимались высокими стволами значительной толщины3. Вместо широких дорожек, содержавшихся всегда в большой чистоте, около моей хижины оказались теперь всего две-три тропинки, по которым можно было пробраться только с трудом.

Я пошел прямо туда, где прежде стояли оба дома. Между кустами я нашел полдюжины еще стоявших свай. И это было все. Когда я припоминал, с какими хлопотами я строил себе дом, с каким терпением я разводил плантацию, мне трудно верилось, что каких-нибудь пяти-шести лет было достаточно, чтобы превратить все в глухой уголок густого леса. Это был пример роскошного плодородия почвы.

Времени на размышления, однако, у меня не было. Я приказал сопровождавшим меня туземцам расчистить то место, где в 1878 году у меня росла кукуруза и где, как мне показалось, кустарник был не так част. Я велел выдергивать с корнями небольшие деревца, что при большом числе рабочих рук оказалось вовсе нетрудно. Расчищенное место на пространстве нескольких квадратных сажен было вскопано матросами, взявшими с собою железные лопаты.

Я послал туземцев за водой, а сам с помощью своего слуги амбоинца Яна и матросов стал рассаживать молодые растения и семена, которые я привез из Амбоины. Принесенная в бамбуках вода послужила для поливки вновь посаженных растений. Не посадил я только семян кофе, отдав их Саулу и некоторым другим туземцам, с тем чтобы они передали их жителям горных деревень: для кофейного дерева горный климат подходит больше, нежели климат Берега Маклая.

Туземцы, по-видимому, интересовались всей этой процедурой. Тем не менее я не был уверен, что мой эксперимент удастся, и даже боялся, чтобы на вновь взрытую землю не явились в тот же день или на другой день свиньи и не разрыли новую плантацию; сделать же достаточно прочную изгородь было невозможно. У меня не хватило времени, чтобы приглядеть за сооружением самому, а туземцы были слишком возбуждены приходом корвета и постройкой забора для скота у самой деревни.

Я отправился лесом по хорошо знакомой тропинке в Горенду, но и тропинка оказалась сильно запущенной; невысокий тогда кустарник вырос теперь в большие деревья, так что знакомая тропинка показалась мне совершенно новой. Добравшись, наконец, до того места, где шесть лет тому назад была расположена деревня Горенду, я был поражен ее изменившимся видом. Вместо большой деревни остались только две-три хижины; все заросло до неузнаваемости. Мне сделалось почему-то так грустно, что я поспешил выйти к морю и отправиться обратно на корвет.

После полдника и короткой сиесты я вернулся на берег и пошел снова в Бонгу. Я чувствовал себя, как дома, и мне положительно кажется, что ни к одному уголку земного шара, где мне приходилось жить во время моих странствований, я не чувствую такой привязанности, как к этому берегу Новой Гвинеи: каждое дерево казалось мне старым знакомым.

Когда я пришел в деревню, вокруг меня собралась толпа. Многих знакомых я не мог досчитаться; многие показались мне совершенно незнакомыми: в мой последний приезд они были еще юношами, а теперь у них самих были дети. Только некоторые старики оказались моими старыми приятелями.

Два обстоятельства особенно бросились мне в глаза. Во-первых, мне и всем окружавшим меня представлялось, будто только вчера, а не шесть лет тому назад, я был в Бонгу в последний раз; во-вторых, мне показалось странным отсутствие всякой дружественной демонстрации по отношению ко мне со стороны папуасов после моего долгого отсутствия. Впрочем, подумав немного, я нашел второе обстоятельство совершенно понятным: ведь я сам ничем особенным не выражал своего удовольствия при возвращении сюда; что же мне удивляться, если и папуасы не скачут от радости, увидев меня? Были, однако, и такие среди них, которые, прислонясь к моему плечу, всплакнули и, всхлипывая, стали пересчитывать умерших во время моего отсутствия: «и этот умер, — говорили они, — и этот, и этот». Всем хотелось, чтобы я по-старому поселился между ними, но на этот раз уже в самой деревне; хотели также знать, когда я опять вернусь и что им делать, если «тамо инглис» снова появятся.

Несколько мальчиков, перегоняя друг друга и запыхавшись, прибежали с известием, что «тамо русс» с «буль боре русс» (большая свинья) приближаются в «кабум ани боро» (в шлюпке очень большой). Все бросились бежать; я тоже последовал за толпой.

Действительно, большой баркас шел недалеко от берега. Так как из-за отлогости берега большому баркасу нельзя было подойти к нему, офицер скомандовал нескольким матросам, чтобы они, засучив панталоны, соскочили в воду.

Жители Бонгу, Горенду и Гумбу молча большой толпой стояли вдоль берега, следя за каждым движением людей. Двое матросов держали концы веревок, привязанных к рогам бычка. Бычок выскочил из накренившегося на один бок баркаса и, очутившись в воде, направился сперва вплавь, а затем бегом к берегу, так что матросам было не легко удерживать его. Бычок бежал вдоль берега и тянул за собой бегущих матросов. Было крайне смешно наблюдать, как около сотни туземцев при виде нового для них животного, которое представлялось им громадным — больше дикого кабана! — рассыпались во все стороны; одни полезли на деревья, другие бросились в море.

За бычком последовала корова, оказавшаяся гораздо смирнее его. За нею появился козел в сопровождении коз. Матросы вели их за веревки, привязанные к рогам. Вся эта процессия направилась в деревню, куда поспешил и я, чтобы распорядиться и приказать туземцам помочь матросам.

В деревне была сооружена изгородь метров пятнадцать в квадрате для бычка и коровы. С некоторым затруднением матросы заставили их перепрыгнуть через высокий порог изгороди. Калитка была сейчас же заколочена, так как я полагал, что пройдет некоторое время, пока животные привыкнут к своему новому положению.

Матросы с баркаса, пришедшие посмотреть на деревню, наломали в лесу молодых ветвей и бросили их за изгородь. По-видимому, угощение пришлось по вкусу корове, которая тотчас же принялась жевать ветки. Бычок же был очень неспокоен: он ходил вдоль изгороди, нюхая воздух, как бы ища выхода. Только присутствие матросов, которые ухаживали за животными во время переезда из Амбоины, успокаивало их. Наконец, рога были освобождены от веревок, и животные, кажется, почувствовали себя спокойнее.

Козла и коз, за неимением другого помещения, я предложил туземцам поместить в одну из хижин и сказал, чтобы женщины принесли им завтра молодого унана. Один матрос заметил, что нужно бы показать туземцам, как доят коз. Когда спрошенный мною табир был принесен и матрос стал доить козу, все туземцы сбежались посмотреть на это диво. Возгласам и расспросам не было конца, однако никто не отважился попробовать молоко, которое и было выпито матросами.

Солнце уже садилось, и я сказал матросам, что им пора собираться на корвет. Оба матроса, находившиеся за изгородью, вынуждены были перепрыгнуть через забор, так как калитки не было. Я продолжал давать туземцам кое-какие инструкции относительно их поведения в случае прихода белых, когда внезапные возгласы туземцев заставили меня обратить внимание на бычка. Оказалось, что после ухода матросов он стал очень беспокоен, все бегал вдоль изгороди и, как мне сказали туземцы, хотел сломать забор.

Я поспешил к изгороди и увидел, что бычку удалось в одном месте рогами разворотить верхнюю часть забора. Сбежавшиеся туземцы приводили беднягу в ярость. Он еще раз бросился к забору с нагнутой головой, и еще несколько палок вылетело из изгороди. Не успел я крикнуть одному туземцу, чтобы он сбегал за тамо русс, как бычок, отбежав немного, ринулся опять к забору, но на этот раз уже с явным намерением перескочить через него. Это ему удалось, и он, выбравшись на свободу, полетел, как бешеный, по деревне.

Туземцы быстро попрятались кто куда. Я остался один и мог видеть, как телке удалось тоже перескочить через ограду и побежать вслед за бычком. Сомневаясь в удаче, я все же скорым шагом пошел по тропинке к морю, где и встретил возвращающихся матросов. Я в двух словах рассказал им, в чем дело. Они отвечали, что, вероятно, удастся загнать бычка обратно, так как он очень ручной.

Когда мы вернулись в деревню, оказалось, что бычок и телка нашли тропинку, ведущую в лес. Я послал туземцев в обход, чтобы не допустить бычка зайти слишком далеко; матросы же должны были, стараясь по возможности не пугать животных, попытаться загнать их обратно в деревню.

Не стану распространяться далее. Вся эта история кончилась тем, что попытка наша вовсе не удалась; завидев людей, бычок стремительно пустился вперед, а туземцы, разумеется, разбежались в разные стороны. За бычком последовала и телка, и интересная парочка унеслась на ближайшие холмы.

Было уже темно, когда мы вернулись на корвет после постигшей нас неудачи. Происшествия дня так утомили меня, что, несмотря на большое желание, я не мог исполнить обещанного, то есть вернуться ночевать в Бонгу.

19 марта на рассвете корвет «Скобелев» снялся с якоря и направился к островку Били-Били. Так как предполагалось сделать съемку порта князя Алексея, то для нас было очень важно иметь переводчиков, потому что диалектов жителей архипелага Довольных людей несколько, и они мне неизвестны; в Били-Били же я мог рассчитывать найти кого-нибудь из знакомых, которые согласились бы отправиться с нами.

Подходя к деревне, мы уменьшили ход и спустили шлюпку. Я направился к деревне. На берегу нас ожидала большая толпа, узнавшая меня и вопившая: «О, Маклай! О, Маклай! Э-мем! Э-аба! Гена!»

Несколько пирог приблизилось к шлюпке. В одной из них находился Каин, в другой — Марамай, Гассан и другие. Чтобы не терять времени на лишние переговоры, я предложил им всем следовать за мною на корвет, обещая дать табаку и гвоздей. Каин перебрался ко мне в шлюпку и стал предлагать всевозможные вопросы, на которые я, из-за недостатка времени, не мог отвечать.

Очутившись на палубе, туземцы были очень смущены и перепуганы шумом машины и присутствием множества матросов. Они сейчас же стали просить меня отпустить их домой. Сказав Каину и Гассану, что мне их нужно для того, чтобы говорить с людьми острова Сегу, куда идет корвет, я щедро роздал остальным то, что им было обещано — табак и гвозди, — и отпустил их, задержав Каина, Гассана и Марамая (Марамай сам пожелал отправиться с нами). Когда корвет двинулся, я почти насильно должен был удержать Каина; Гассан же, улучив момент, когда я на него не смотрел, взобрался на полуют и оттуда бросился в море.

Когда корвет проходил мимо островка Урему, где я в 1877 году посадил несколько кокосовых пальм, я увидел с удовольствием, что все они принялись и росли хорошо. Каин и Марамай, указывая на них, повторяли мое имя, приговаривая: «нуи Маклай, мунки Маклай» («остров Маклая, кокосы Маклая»), «навалобе Маклай Уремя и на таль атар» («когда-нибудь Маклай приедет в Урему и там построит себе дом»).

Пройдя пролив между островом Сегу и материком, корвет бросил якорь у западного берега острова Сегу. Так как было еще не поздно, в тот же день было сделано еще несколько промеров.

Я отправился с несколькими офицерами на паровом баркасе осмотреть бухту обширного порта князя Алексея. Когда я воротился на корвет, мне было сообщено, что Каин и Марамай последовали примеру Гассана, то есть, воспользовавшись приблизившейся пирогой, прыгнули в воду и более не возвращались.

Хотя я отчасти извинял страх туземцев, но все-таки их поступок сильно раздосадовал меня.

1 «После моего отъезда, — докладывал путешественник Географическому обществу, — пришла из Мельбурна на Берег Маклая английская шхуна с золотоискателями, которые полагали, что я скрыл наличие там золота… Они нашли мою хижину в том виде, как я ее оставил; дверь и замок были целы, плантация возле дома содержалась так хорошо, что имела вид сада. Когда мистер П., участник экспедиции, коснулся замка — полдюжины рук схватили его; папуасы объяснили ему знаками, что все здесь принадлежит Маклаю и ему нечего тут искать. Демонстрация эта была настолько внушительна, что белые поспешили убраться».

2 Ромильи — английский чиновник, посетивший на английском военном судне бухту «Астролябии».

«Г. Ромильи, — сообщил Миклухо-Маклай в том же докладе, — имел случай видеться со мною в Сиднее, и я передал ему те знаки и слова, по которым он мог быть узнан туземцами, как друг Маклая. Из рассказа вернувшегося г. Ромильи я убедился, что все, даже мельчайшие подробности моих советов были исполнены папуасами. Так, в течение многих часов, пока он не сделал известных знаков, ни один человек не осмеливался подойти в своей пироге к шхуне, но как только он сделал знаки и сказал условные слова, которым я его научил, — моментально все изменилось. Десятки пирог подплыли к шхуне, и все начали кричать, произнося постоянно мое имя: «Маклай». Тогда г. Ромильи представился им как «брат Маклая». После этого он был отведен к моему дому и вообще встречен туземцами в высшей степени дружелюбно».

Есть основания полагать, что Ромильи был агентом, нарочно подосланным к Миклухо-Маклаю.

3 Вообще я заметил, что дынное дерево очень быстро акклиматизировалось на Берегу Маклая. Теперь нет деревни, где бы оно не росло. Примечание Миклухо-Маклая.

21 марта

До восхода солнца я отправился в деревню Сегу и отпустил шлюпку. Кругом не было видно ни души, но я был убежден, что туземцы скоро покажутся, и не ошибся. Не только мужчины явились ко мне, но от них не отстали и женщины. Явился и Каин. Радостно пожимая мне руку, он сказал, что вчера он только потому сбежал с корвета, что боялся оставаться среди тамо русс один, без меня; а со мною готов вернуться хоть сейчас и отправиться, куда я пожелаю. Я поймал его на слове и предложил ему отправиться со мною в деревню Бомбассия, про которую я только слышал в 1876 году, побывать же там мне не удалось.

Кроме Каина, я взял с собою еще и моего амбоинца Яна. В небольшой пироге мы отправились к реке Аю; затем через узкий приток, по имени Маде, мы переплыли маленькое озеро Аю-Тенгай, окруженное лесом. Около тропинки мы вытащили пироги на берег и втроем отправились вперед.

Часа через полтора мы пришли к деревне. Жители ее сперва бросились было бежать, но несколько слов, сказанных Каином, успокоили их совершенно. А когда я роздал им кое-какие подарки, вся деревня — и мужчины и женщины — сбежалась, чтобы получить от меня что-нибудь; мужчинам я давал табак и гвозди, женщинам — бусы и красную материю, разорванную на длинные полосы.

Мне предложили купить здесь очень интересный для меня щит, — не деревянный, а сплетенный из ротанга. Этот щит был приобретен туземцами от жителей Кар-Кара. Владелец щита хотел получить за него топор, которого у меня с собою не было, но не хотел доверить щит мне и подождать, пока я пришлю ему топор с Каином; он не хотел также итти на корвет, где мог бы получить топор, и потому от щита мне пришлось отказаться. Тем не менее мне удалось приобрести копье, лук и стрелы весьма тщательной работы и этим пополнить небольшую коллекцию папуасского оружия. В особенности искусно были вырезаны наконечники стрел, с разными зарубками и засечками.

Когда нам подали угощение из вареного таро, я пожелал узнать, употребляют ли здешние жители особые табиры, на которых подавалось бы исключительно человеческое мясо. Ответ я получил отрицательный. Мне сказали, что человеческое мясо варится в обыкновенных горшках и подается в обыкновенных табирах. Так как мясом сегодня не угощали, то на этот раз я мог быть уверен, что мне не преподнесут человеческого мяса.

Мы вернулись на корвет как раз перед самым ливнем. От адмирала я узнал, что он намеревался сняться на следующий день. Это меня крайне удивило и опечалило, так как на карту еще не было нанесено и половины обширного порта князя Алексея. Все бухточки и якорные места около островов Рои, Тиара, Грагер, то есть вся южная часть этого порта, не значилась еще на карте, сделанной офицерами корвета «Скобелев».

Я несколько раз начинал доказывать адмиралу, как было бы хорошо распространить промер и на остальную часть порта. Адмирал, однако, оставался непреклонен, говоря, что уже и так сделано все необходимое, что нужно крайне дорожить временем. Мне было очень досадно, что не русскому военному судну удастся сделать полную карту отличного порта1.

1 Я не ошибся: месяцев пять-шесть спустя была сделана съемка южной части порта князя Алексея германским корветом; даже бухточки были названы немцами. Примечание Миклухо-Маклая.

22 марта

Встав до рассвета, я отправился на мостик и сделал эскиз гор Мана-боро-боро и архипелага Довольных людей. Сильный противный ветер помешал нам сняться, и я отправился на небольшой островок, по имени Мегаспена, покрытый растительностью и во многих местах удобный для причаливания шлюпок. Оттуда я переехал на остров Сегу, отыскал Каина и через него спросил туземцев, которые считают остров Мегаспена своим, согласны ли они дать мне этот остров для того, чтобы построить там дом в случае моего возвращения. Все не только согласились, но были очень довольны, услышав, что я поселюсь недалеко от них.

23 марта

Снялись с якоря в шесть часов; около восьми проходили пролив «Изумруд» между Новой Гвинеей и островом Кар-Кар.

К ОГЛАВЛЕНИЮ КНИГИ