Лидия Чуковская
1877-1883

Н.Н. Миклухо-Маклай. Путешествия. Статьи, редакция текста и примечания Лидии Чуковской. Издательство ЦК ВЛКСМ "Молодая гвардия" / 1947 год

Уезжая, Миклухо-Маклай решил предупредить папуасов о грозящей им опасности.

«Еще до сих пор похищение людей в рабство встречается на островах Тихого океана, — докладывал он впоследствии Географическому обществу, — и производится под английским, германским, американским и французским флагами. Я ожидал, что и на Новой Гвинее может случиться то же, что и на островах Меланезии, где население стало сильно уменьшаться вследствие вывоза невольников. Поэтому, полагая, что и Берег Маклая будет со временем целью посещения судов работорговцев, я счел своим долгом предупредить папуасов».

Он пригласил к себе по два человека из каждой деревни — самого старого и самого молодого.

«Я объяснил им, что, вероятно, другие люди, такие же белые, как и я, с такими же волосами, в такой же одежде, прибудут к ним на таких же кораблях, на каких приезжал я, но очень вероятно, что это будут другие люди, чем Маклай… Эти люди могут увезти их в неволю… Я посоветовал им никогда не выходить навстречу белым вооруженными и никогда даже не пытаться убивать их, объясняя им всю силу огнестрельного оружия сравнительно с их стрелами и копьями. Я им советовал, для предупреждения бед, при появлении судна сейчас же посылать своих женщин и детей в горы».

Около двух лет жизни потратил путешественник, чтобы победить страх туземцев перед невиданным, загадочным «белым человеком» и завоевать их доверие. Тяжелым трудом, великим терпением добился он этой цели, но, хорошо изучив нравы тех «белых людей», которых неизбежно предстояло увидеть папуасам, вынужден был сам разрушить сделанное: снова внушить туземцам страх перед «белыми» и недоверие к ним. Горько это было Маклаю, но он не желал допустить, чтобы плодами его бескорыстных трудов, во вред туземцам, воспользовались торгаши и промышленники.

Как убедился впоследствии Миклухо-Маклай, туземцы запомнили его наказ слово в слово и в точности исполнили все.

В январе 1878 года Маклай прибыл в Сингапур. Здесь он тяжело заболел. Врачи потребовали, чтобы он поехал отдыхать и лечиться, «а не то, — угрожали они, — путешественник окажется вынужденным совершить путешествие на тот свет». Скрепя сердце Миклухо-Маклай переселился в Сидней. В Сиднее он продолжал работу по изучению мозга хрящевых рыб, начатую им еще в юности, и делал антропологические наблюдения над туземцами, которые изредка попадали в госпиталь с островов Океании.

Работа его была прервана тревожными вестями. Распространился слух, что Австралийский Союз собирается захватить восточный берег Новой Гвинеи. То, чего каждый день опасался Миклухо-Маклай, казалось, должно было вот-вот произойти. Он не мог оставаться безучастным к этому событию. Папуасы бухты «Астролябии» не были для него каким-то общим, отвлеченным понятием; это были люди — Туй и Бонем, Коды-Боро, Моте…

Он немедленно направил протест «Высокому Комиссару ее Британского Величества» сэру Артуру Гордону.

«…я решил возвысить голос во имя прав человека… и привлечь Ваше внимание к опасности, которая угрожает уничтожить навсегда благополучие тысяч людей, не совершивших иного преступления, кроме принадлежности к другой расе, чем наша, и своей слабости».

Он призывает «Высокого Комиссара»:

«…предупредить ряд несправедливых убийств, избавить на будущее время цивилизацию от позора избиения женщин и детей под предлогом «заслуженного возмездия».

Верил ли Миклухо-Маклай, что «Высокий Комиссар» защитит туземцев? По-видимому, не очень. Из памяти было не вычеркнуть «…окончательного уничтожения туземцев Тасмании и постепенного, по сие время продолжающегося, истребления австралийцев».

Он знал сэра Артура Гордона как человека благожелательного, «который не считает белый цвет кожи ручательством за справедливость требования и правоту дела». …По-видимому, только на личных качествах сэра Гордона и основывал Маклай свою надежду.

Но как бы то ни было, надежда его была не очень сильна, потому что он написал:

«Справедливость моих доводов, пожалуй, окажется важной причиной того, что мое письмо останется без желаемых последствий».

В марте 1879 года Миклухо-Маклай предпринял новое путешествие на острова Тихого океана.

«Мне кажется весьма важным, — сообщил он, отправляясь в плаванье, одному из своих ученых коллег, — видеть самому как можно большее число разновидностей меланезийского племени; иметь возможность несколько дней, даже несколько часов самому наблюдать туземцев у них на родине, в их ежедневной обстановке, больше значат, чем повторное чтение всего написанного о них».

Но не только желание изучить туземцев островов Меланезии руководило путешественником в предпринятой им поездке. Он надеялся снова побывать на Берегу Маклая. Он писал матери, что должен «держать слово, данное друзьям, особенно, когда им грозит скорая опасность столкновения с их будущими непримиримыми врагами». Заключая условие со шкипером трехмачтовой американской шхуны «Saddie F. Caller», отправлявшейся на острова Ново-Гебридские, Агомец, Адмиралтейства и Соломоновы для ловли трепанга и скупки перламутра и жемчуга, он «обязал шкипера, окончив коммерцию, заехать в бухту «Астролябии». Контракт этот, между прочим, интересен и тем, что, отправляясь на острова Адмиралтейства, где туземцы были сильно восстановлены против белых мошенничеством и жестокостями трэдеров, Миклухо-Маклай счел необходимым ввести в свой контракт с капитаном шхуны следующий пункт:

«В том случае, если мистер Маклай будет убит туземцами одного из островов, капитан Веббер обязуется не чинить никаких насилий над ними под предлогом наказания».

Так, даже думая о собственной смерти, он продолжал заботиться о тех, кто, доведенный до отчаяния несправедливостью и корыстью трэдеров, мог бы убить его.

«Вина белых перед островитянами Тихого океана, по моему мнению, так громадна, — объяснял он, — что всякое так называемое «наказание» только увеличивает число преступлений».

Он не желал, чтобы его смерть стала поводом для новых насилий над туземцами со стороны колониальных захватчиков.

21 августа шхуна бросила якорь у маленького острова Андра. Соблазнив шкипера богатой добычей трепанга, Маклай уговорил его зайти на этот островок. В 1876 году «Морская птица» несколько дней простояла у этого острова, путешественник успел завязать дружбу с туземцами, и теперь ему хотелось проверить и расширить свои прежние наблюдения. Кроме того, ему любопытно было разузнать, что стало с малайцем Ахматом и трэдером Пальди.

Туземцы на острове заметили шхуну. Две пироги отвалили от берега и пошли к ней навстречу.

«По разговору и по жестам можно было заметить, — пишет Маклай, — что никто на пирогах не узнает шхуны (которая никогда и не бывала здесь), и туземцы не видят на ней ни одного знакомого лица (я был единственным, кого они могли бы узнать). Между приближающимися я и сам не признал ни одной знакомой физиономии. Неожиданно раздавшийся возглас «Макрай» показал, что меня узнали. Между людьми на пирогах завязался оживленный разговор, в котором часто слышалось мое имя. Туземцы один за другим влезли на трап, а затем на палубу. Там они окружили меня, протягивая руки, гладя по плечу и по спине, повторяя мое имя с прибавлением «уян, уян» (хороший, хороший) и «кавас, кавас» (друг, друг). Особенно суетился туземец, который первый узнал меня… Его звали Кохэм, что он мне сам объявил, ударяя себя в грудь…»

«Я съехал с Кохэмом и другими туземцами на берег и был встречен толпой мальчиков и девочек, которые все кричали, — кто кричал «Макрай», кто «уян», кто протягивал уже руку и орал: «буаяб, буаяб» (бисер).

«Сев у одной из «ум-камаль» (хижина для мужчин), …я достал свою записную книгу 1876 года и стал громко читать записанные в ней имена жителей деревни. Эффект был изумительный. Все вскочили и стали орать: «Макрай уян! уян! уян!» Когда они поуспокоились, я снова стал называть имена; некоторые отзывались сами; за иных отзывались другие, произнося «римат» — умер, иногда прибавляя: «салаяу» — неприятель, что означало, вероятно, что человек был убит неприятелем… Одним словом, туземцы скоро почувствовали, что нашли во мне старого знакомого, что я понимаю их, интересуюсь ими и не думаю причинить им вред или обмануть их при торге, которым, как они скоро убедились, я и не занимался. Я роздал взятый с собою бисер женщинам и детям; каждая или каждый подходили ко мне с листком, сорванным с ближайшего куста, на который я отсыпал понемногу бисера из небольшой склянки… Тем из детей, которые мне более нравились, я повязывал выше локтя по ленточке красной материи, которою дети остались очень довольны…»

Когда Миклухо-Маклай, переночевав на шхуне, утром снова съехал на берег, дети, украшенные красными ленточками, не отходили от него ни на шаг и всячески старались услужить ему. Они привязали его койку к молодому фикусу и принесли ему кокосовых орехов для питья.

«После шума и суеты на шхуне, — записывает Маклай,- в тени громадных деревьев, любуясь красивой панорамой островов, моря и гор, я положительно «наслаждался отдыхом», но, — добавляет он тут же, — предаваться дальше покою было нелегко: все окружающее было так интересно!»

И, не дав себе отдохнуть в гамаке, Маклай снова берется за свой привычный труд. Растут в записных книжках записи и рисунки; растет коллекция папуасской утвари и оружия: топоров, ножей из бамбука и ножей из молодых раковин. Однако, как всегда и везде, кроме уровня материальной культуры, ученого интересуют обычаи и нравы туземцев и, если можно так выразиться, уровень их духовной культуры.

«Родители и вообще взрослые обращаются с детьми с замечательной мягкостью и добротой, — записывает он, — и почти никогда их не наказывают».

Через несколько дней путешественнику довелось присутствовать при совершении погребального обряда. Так же, как и на Берегу Маклая, обряд состоял главным образом из пронзительного воя и неистовой пляски измазанных черною краскою женщин.

«Недалеко от двери, на земле, покрытой цыновкой, лежал покойник, окруженный несколькими женщинами, тянувшими заунывную песню, между тем как две или три громко, что было сил, рыдали. Вдруг одна из женщин, страшно воя, бросилась обнимать умершего, прильнула к груди его и рукой стала гладить лицо; другая бросилась обнимать его колени. За дверью послышались крики третьей… На ней виднелся песок, и кровь текла из ран на лице, груди, руках. Перелезши через высокий порог хижины, плаксиво что-то напевая, пошатываясь и как бы приплясывая, не глядя ни на кого, она медленно приблизилась к покойнику, от которого другие женщины отступили.

С пронзительным криком, срывая с себя последний клочок одежды, пришедшая бросилась на мертвого и стала теребить его то в одну, то в другую сторону; приподнимала его голову, трясла за плечи, усиленно звала его, как бы желая разбудить спящего. Вскочив опять на ноги, вся в поту, в крови и в грязи, она принялась выплясывать какую-то странную пляску, напевая самым жалостным голосом непонятные для меня слова. Я приютился в углу хижины и оттуда следил за происходящим. Сцена была такая необыкновенная, что мне казалось — я вижу какой-то странный сон…»

«Однако, — пишет Маклай, — во всех завываниях и жестах можно было заметить много искусственного, заученного. Обычай этого требовал, чувство отступало на второй план… Как только главная жена покинула труп и была заменена другою, она сразу перешла от бешеных криков и жестикуляций к простому разговору… Она производила впечатление актрисы, сошедшей со сцены».

Но среди этого искусственного ритуала, требуемого обычаем, Миклухо-Маклай успел заметить и глубокое искреннее горе.

«Выходя из хижины, я прошел мимо женщины, сидевшей у берега. То была, вероятно, сестра или одна из молодых жен усопшего. Из закрытых глаз текли ручьем слезы, губы что-то бормотали; бессознательно водила она по песку руками; иногда, как ребенок, нагребала она песок в кучки, потом снова сравнивала все рукой. Я прошел мимо, затем остановился, простоял довольно долго, глядя на нее, но она меня не видала и не слыхала…»

6 ноября Миклухо-Маклай отправился в деревню Суоу, где, как ему говорили, содержался в плену у туземцев малаец Ахмат, бывший матрос шхуны «Морская птица». Путешественник хотел выручить беднягу-малайца, да и многое надеялся через него разузнать: ведь Ахмат пробыл на острове около трех лет и поневоле хорошо изучил обычаи и нравы туземцев.

Предприятие было опасное: туземцы деревни Суоу враждовали с соседями, славились беспощадностью и людоедством. Не желая, чтобы его удерживали или навязали ему охрану, Маклай отправился в Суоу, никому не сказавшись, в сопровождении туземцев Кохэма и Падако. Капитану же он оставил записку, в которой еще раз напомнил об уговоре: никого не наказывать, если его убьют.

«Без приключений пристали мы к пристани деревни Суоу. Я предпочел остаться в пироге, а в деревню, находящуюся на холме, послал Падака, чтобы он привел Ахмата сейчас же. Не прошло и пяти минут, как Ахмат, окруженный толпой жителей Суоу, подошел к пироге… Сперва он ничего не мог сказать — не знаю, от робости или возбуждения. Несколько малайских слов, сказанных мною, ободрили его. Он мне ответил, что его содержат здесь как пленника и что он желает, если только возможно, отправиться со мною; что это будет, однакоже, зависеть от меня, потому что туземцы Суоу не отпустят его без выкупа, а у него ничего нет. Я утешил Ахмата, сказав, что выкуп я заплачу и намерен это сделать сегодня же…

Я поспешил на шхуну. При прощании Ахмат был очень растроган, чуть не плакал, хотел целовать мне руки. Он просил меня привезти ему с собою со шхуны пару старых панталон и какую-нибудь рубашку, потому то, говорил он, ему было бы совестно явиться на шхуну в костюме дикарей.

Я сдержал слово и, несмотря на усталость, отправился за бывшим пленником, как обещал, к трем часам. Выкуп за него состоял из следующих предметов: большой американский топор, 6 сажен красной бумажной материи, 3 больших ножа, 12 больших кусков железа, половина кокосовой скорлупы бисера, 2 ящика спичек…»

Вернувшись на шхуну, Маклай принялся расспрашивать Ахмата о виденном и пережитом. Ахмат рассказал, что туземцы покупают себе двух, а то и пятерых жен; что начальники у них есть, но власть их зависит скорее от личного их характера, чем от титула и положения; что людоедство здесь случается нередко; что сам он, впрочем, не может особенно жаловаться на туземцев: с ним туземцы обращались хорошо. Вот только в жены ему своих девушек не отдавали…

— А где Пальди? — перебил рассказчика Маклай.

— Убит, — отвечал малаец.

«Saddie F. Са11еr» простояла возле острова Андра дней десять; шкипер, нагрузив шхуну лучшим сортом трепанга, собирался в путь. Он готов был исполнить принятое на себя обязательство и отвезти путешественника в залив «Астролябии».

Но его коммерческая деятельность пришлась не по нраву Маклаю. Наглядевшись, как в обмен на трепанг и перламутр капитан Веббер и его сподручные сбывают туземцам всякий хлам, Миклухо-Маклай решил, что лучше сам не поедет в бухту «Астролябии», чем привезет с собою подобных гостей. Скрепя сердце ученый освободил шкипера от его обязательства.

Объездив острова Ново-Гебридские, Адмиралтейства, острова Банкса, Агомес и Соломоновы, шхуна в январе 1880 года бросила якорь у острова Базилаки. Тут путешественнику стало известно, что на соседний островок — Тесте — в скором времени должен прибыть миссионерский пароход, совершающий инспекторскую поездку вдоль южного берега Новой Гвинеи. Маклай решил оставить шхуну и перебраться на пароход. На южном берегу Новой Гвинеи он еще никогда не бывал; кроме того, ему хотелось решить вопрос: действительно ли, как утверждают миссионеры, там живет какое-то особое желтое племя, отличное от других, темнокожих, племен?

Пароход отправился в Ануапату — порт Моресби, делая стоянки у прибрежных деревень. Остановки были на руку Маклаю: он повсюду продолжал свои наблюдения. В деревне Бар-Бара он заметил у женщин странною деформацию головы: у многих поперек черепа шла узкая вдавленная линия. Маклай скоро понял, почему образуется такая вдавленность: ее вызывает веревка, которой девочки с ранних лет обвязывают себе головы; на веревке висит мешок, а в мешке они носят тяжести.

Во всех деревнях Миклухо-Маклай рассматривал и срисовывал узоры татуировок, которыми были изукрашены туземные женщины. Он нашел, что определенный орнамент характерен для туземцев определенной местности; узор передается по наследству, из поколения в поколение, и, таким образом, может иногда подсказать этнографу, откуда переселилось то или другое племя.

Татуировка сильно интересовала его. «Так как некоторые женщины, лет двадцати пяти, татуированы с головы до колен, — заносит он в дневник в деревне Карапуни, — я стал сомневаться, чтобы операция эта могла быть сопряжена со значительной болью».

Путешественник решил проверить свою догадку. Он предоставил в распоряжение женщин левое плечо. Они уложили его на цыновку; одна обмакнула палочку в воду с углем и нарисовала на коже Маклая выбранный им узор; другая, вооружившись острым шипом и молоточком, стала быстро вонзать шип в кожу, ударяя по нему молоточком. Шип проникал «миллиметра на два вглубь», сообщает любящий точность Маклай.

«Скоро весь черный рисунок сделался красноватым от выступавшей при каждом уколе крови…» «Заплатив операторшам и их помощницам, …я вернулся домой, убедившись, что операция сопряжена со сравнительно незначительной болью».

Через два с половиною месяца пароход прибыл в Ануапату.

Миклухо-Маклай принялся за розыски «желтых людей». Однако слухи о существовании особого желтого племени не подтвердились. Маклай установил только, что жители многих деревень южного берега Новой Гвинеи имеют небольшую примесь полинезийской крови.

Из Ануапаты путешественник выехал в апреле 1880 года. Но не надолго: в августе 1881 года ему довелось вторично посетить южный берег Новой Гвинеи по совершенно особенному поводу.

Он съездил в Австралию; совершил экскурсию в глубь страны в поисках племени «безволосых людей», о которых ему сообщали (действительно, на реке Баллоне он нашел безволосых туземцев, но не племя, а одну только семью), и, исполняя свою давнишнюю мечту, организовал в Сиднее зоологическую станцию для изучения морской фауны… Однако беспокойство за судьбы людей снова оторвало его от занятий по изучению животных.

О вторичной поездке на южный берег Новой Гвинеи он рассказывал так:

«В деревне Кало были умерщвлены папуасами четверо миссионеров… Узнав об этом, коммодор английской морской станции Вильсон счел необходимым строго наказать жителей деревни Кало и для этого лично отправиться на место преступления. Так как я… был знаком с местными условиями, то старался убедить коммодора Вильсона, что убийство, вероятно, было делом немногих и что несправедливо было бы из-за немногих, действительно виновных, наказывать всех жителей деревни, в которой насчитывалось около двух тысяч человек. Коммодор, соглашаясь в принципе с моими доводами, находил, однако, весьма затруднительным обнаружить действительно виновных и полагал, что для примера и назидания туземцам и поддержания значения английского флота ничего не остается, как сжечь всю деревню. Но так как я продолжал настаивать на своем и уверял, что найти виновных вполне возможно, то Вильсон предложил мне отправиться с ним.

План мой вполне удался: вместо сожжения деревни и поголовного истребления жителей все ограничилось несколькими убитыми в стычке, в которой пал главный виновник убийства, …начальник деревни, Квайпо…»

Поездка была непродолжительной. Осуществив свое благородное заступничество, Миклухо-Маклай вернулся в Сидней и опять принялся за свои работы на морской зоологической станции. Вскоре в его жизни совершилось большое событие. В феврале 1882 года в Мельбурн прибыла русская эскадра. Давно уже путешественник мечтал побывать на родине, которую покинул двенадцать лет назад. Теперь он воспользовался случаем, и через полгода броненосец «Петр Великий» доставил его в Кронштадт.

Уехал Миклухо-Маклай из России никому неизвестным студентом; вернулся знаменитым исследователем, за каждым шагом которого следила европейская пресса. В 1892 году французский историк Моно напечатал о Миклухо-Маклае большую восторженную статью. Преклоняясь перед благородством и мужеством русского путешественника, перед гуманистическим смыслом его научных работ, он назвал его «одним из самых лучших людей, появлявшихся когда-либо на нашей планете…» В России Миклухо-Маклай получил письмо от Льва Толстого.

«…умиляет и приводит в восхищение в Вашей деятельности то, — написал Толстой Маклаю, — что, насколько мне известно, Вы первый несомненным опытом доказали, что человек везде человек, то есть доброе общительное существо, в общение с которым можно и должно входить только добром и истиной, а не пушками и водкой, и Вы доказали это подвигами истинного мужества…»

Толстой склонен был трактовать научный и общественный подвиг Миклухо-Маклая, как подтверждение своей религиозной теории «непротивления злу насилием», придавая тем самым деятельности путешественника вовсе не свойственные ей черты; но, как бы там ни было, великий русский писатель одним из первых приветствовал в Маклае друга и защитника порабощенных народов.

В конце октября все русские газеты напечатали сообщение о том, что в ближайшие дни в Петербурге, в зале Географического, а затем Технического общества, выступит с докладами о своих путешествиях Миклухо-Маклай.

Наступило 29 сентября 1882 года — день первого появления Миклухо-Маклая перед русской публикой. Зал Географического общества был переполнен. Люди стояли в проходах, стояли в смежной комнате.

«Ровно в 8 часов вечера, — сообщает «Петербургский листок», — вице-председатель общества П.П. Семенов ввел под руку нашего путешественника. При его появлении раздался оглушительный и долго не смолкавший гром аплодисментов. За стол президиума быстро вошел уже украшенный сединой Н.Н. Миклухо-Маклай, каждая черта которого говорила о силе характера…»

«Милостивые государыни и милостивые государи! Через восемь дней исполнится 12 лет, как в этой же зале я сообщил господам членам Географического общества программу предполагаемых исследований на островах Тихого океана, — так начал свой доклад Миклухо-Маклай, доклад-отчет, доклад- рапорт ученого высшему географическому учреждению России. — Теперь, вернувшись, могу сказать, что исполнил обещание, данное мною Географическому обществу: сделать все, что будет в моих силах, чтобы предприятие не осталось без пользы для науки».

Все газеты напечатали подробные обзоры лекций Миклухо-Маклая. Корреспонденты единодушно отмечали глубокое внимание аудитории к тихой, лишенной всяческих внешних эффектов, содержательной и скромной речи этого бледного, усталого человека.

«Каждый, слушавший его, понимал, — писал один журналист, — что он говорит только правду, что он рассказывает только то, что сам видел, ничего не передавая с чужих слов и постоянно проверяя на месте известное ему чужое наблюдение».

Миклухо-Маклай получил несколько приветственных адресов от студенчества и от научных обществ России. Когда он приехал в Москву и снова выступил со своими докладами, Общество любителей естествознания присудило ему за работы по этнографии и антропологии золотую медаль. Зная, что многие путешествия ученый вынужден был совершать на собственные скудные средства, а иногда и в долг, так как суммы, посылаемые ему Географическим обществом, были ничтожны, общество выхлопотало ему 12 тысяч рублей из государственных средств на уплату долгов и 8 тысяч — на обработку материалов, оставшихся в Сиднее.

Царь Александр III обещал издать рукописи Миклухо-Маклая на собственный счет.

Однако далеко не все радовались успехам отважного ученого. Не всем была по душе его защита темнокожих. В кулуарах скептики и недоброжелатели пожимали плечами:

— Помилуйте, да что он сделал? Привез какие-то рисуночки, глиняные горшки… Что тут такого? Недоучившийся студент, разыгрывающий благодетеля рода человеческого… Да он и у дикарей почти не жил — сидел все больше в Сиднее. Да и что интересного в этих дикарях?

Царь так и не исполнил своего обещания. Труды Миклухо-Маклая были напечатаны впервые только после Великой Октябрьской революции.

«Несмотря на то, что наблюдения ученого-путешественника касаются туземцев Новой Гвинеи, Малайского архипелага и Австралии, в общем расовом вопросе они могут иметь поучительное значение и для нас», писал один проницательный журналист.

Потому-то и насторожились чиновничьи, реакционные круги царской России. Папуасы были далеко, но забитые чуваши, мордва, вогулы — близко, под боком…

Сначала это была только настороженность, это был только шопот о сомнительности научных заслуг, позже шопот окреп и обратился в громогласную клевету.

…В конце 1882 года ученый покинул Россию, чтобы продолжать свои исследования. Случай помог ему еще раз побывать на Берегу Маклая. Когда пароход доставил его в Батавию, оказалось, что на рейде стоит и грузится углем русский корвет «Скобелев». Командир корвета контр-адмирал Копытов согласился доставить путешественника на Новую Гвинею, хотя ему это и было не совсем по пути.

Миклухо-Маклай перебрался на корабль. Помня, как радовались когда-то туземцы, увидав на палубе клипера «Изумруд» быка, он по дороге, на одном из Молуккских островов, в Амбоине, приобрел в подарок своим друзьям двух коз и двух зебу: бычка и телушку.

17 марта 1883 года Миклухо-Маклай в последний раз высадился на своем берегу.

Лидия Чуковская

К ОГЛАВЛЕНИЮ КНИГИ