Лидия Чуковская
1872-1876

Н.Н. Миклухо-Маклай. Путешествия. Статьи, редакция текста и примечания Лидии Чуковской. Издательство ЦК ВЛКСМ "Молодая гвардия" / 1947 год

В письме к матери, которая просила его вернуться домой, отдохнуть и поправиться после стольких трудов и опасностей, Миклухо-Маклай написал: «Неужели вы захотели бы, чтобы я бросил начатое, захотели бы, чтобы оправдалось мнение многих: «русский человек хорошо начинает, но у него не хватает выдержанности, чтобы хорошо кончить»? Я здоров и готов на все, что потребуется для новых путешествий и исследований.

Мне удалось многое по разным отраслям науки, не говоря уже о счастье, доставшемся мне на долю, — жить среди самого первобытного из человеческих племен и наблюдать его; до меня никто не был в этом месте Новой Гвинеи, и папуасы воображали себя единственными жителями земного шара».

Путешественник решил не ограничиваться изучением папуасов залива «Астролябии». В конце пребывания в Гарагаси ему стала ясна программа дальнейших исследований. Он задумал изучить все разновидности папуасских племен. А для этого необходимо было побывать в других областях огромного острова — Новой Гвинеи, на других островах Тихого океана и на полуострове Малакка. К исполнению этой программы и приступил, покинув залив «Астролябии», Миклухо-Маклай.

«Мне представлялось необходимым, — писал он впоследствии, — во-первых, познакомиться с папуасами других частей Новой Гвинеи для сравнения их с изученными жителями Берега Маклая; во-вторых, сравнить папуасов Новой Гвинеи с обитателями других островов Меланезии; в-третьих, выяснить отношение папуасов к негритосам Филиппинских островов; доказать наличие или отсутствие курчавоволосой расы на Малаккском полуострове и в том случае, если курчавоволосые племена действительно будут там обнаружены, сравнить их представителей с остальными меланезийцами».

Выполнять намеченную программу Миклухо-Маклай начал уже во время плавания на «Изумруде». Клипер направился в Гонгконг, останавливаясь по дороге на Молуккских и Филиппинских островах. В Маниле, на острове Лусоне клипер должен был простоять пять дней, и Миклухо-Маклай воспользовался этими днями, чтобы посетить становище первобытных обитателей острова — «маленьких негров» — негритосов. Можно ли считать, что негритосы, по расовой своей принадлежности, те же папуасы? — вот вопрос, поставленный перед Миклухо-Маклаем академиком Бэром, на который молодой ученый и попытался дать ответ.

Переплыв на туземной рыбачьей пироге широкий Манильский залив, путешественник вместе с проводником отправился в горы и скоро наткнулся на «переносную деревеньку» кочевников. Жили они в шалашах, сделанных из пальмовых листьев; в этих легоньких жилищах можно лежать или сидеть, но нельзя встать и выпрямиться. Негритосы приняли путешественника очень радушно и в четверть часа соорудили для него такой же шалаш, в сущности, просто переносный заслон из листьев, защищающий от ветра и холода.

«Первого взгляда на негритосов мне было достаточно, — писал Миклухо-Маклай академику Бэру, — чтобы признать их за одно племя с папуасами, которых я видел на островах Тихого океана и с которыми я прожил пятнадцать месяцев на Новой Гвинее».

Путешественник разыскал черепа негритосов, зарисовал наиболее характерные лица и тщательно записал те обычаи, о которых успел разузнать.

«Я узнал через переводчика о следующем, весьма интересном обычае, — пишет Маклай. — Негритос перед началом еды обязан несколько раз громко прокричать приглашение разделить с ним трапезу — приглашение людям, которые случайно могли бы находиться в это время поблизости. Мне говорили, что нарушитель этого обычая карается смертью, чему и бывали примеры…»

Из Манилы «Изумруд» направился в Гонгконг. Здесь Миклухо-Маклай покинул клипер и на пассажирском пароходе проехал в Сингапур, а оттуда в Батавию на Яве. Тут он собирался было прожить подольше, чтобы обработать материал, собранный им на Новой Гвинее. Но сырой, нездоровый климат заставил его перебраться из Батавии в горный городок Бейтензорге. В горах он отдохнул, поправился, написал несколько научных статей о папуасах и начал готовиться к своему второму путешествию на Новую Гвинею, но уже не на северо-восточный берег, а на юго-западный — на берег Папуа-Ковиай, расположенный в голландских владениях. Эту часть Новой Гвинеи торговые суда посещали редко, и она осталась почти неисследованной. Потому-то путешественник и решил посетить ее.

«О жителях Папуа-Ковиай ходили между малайцами самые ужасные рассказы, — пишет он, — их считали людоедами; уверяли, что они нападают на приходящие к берегу суда, грабят, убивают, поедают экипаж и т. п.

Все эти страшные рассказы малайцев о разбойничестве и людоедстве жителей берега Папуа-Ковиай и побудили меня избрать именно эту местность, так как я надеялся встретить там чистокровное папуасское население».

Вывод совершенно в духе Маклая! И 23 февраля 1874 года на малайском суденышке, с экипажем в шестнадцать человек, он отправляется в новый путь — исследовать берег, прославленный «разбойничеством и людоедством».

«Главной целью моей поездки, — пишет он, — было составить себе ясное представление об антропологических особенностях населения юго-западного берега Новой Гвинеи по сравнению с жителями северо-восточных ее берегов».

…Цели своей Миклухо-Маклай достиг и на этот раз, попутно открыв в неисследованной стране никому из европейцев неизвестное озеро, но на пути ему довелось встретить немало опасностей.

«Для пребывания своего я выбрал в высшей степени красивое место — Айва, — повествует он в своем докладе Географическому обществу, — мысок между двумя проливами, где мои люди скоро выстроили мне хижину, и я немедля принялся за антропологические исследования…»

Папуасы были очень изумлены желанием белого жить между ними, но встретили путешественника дружелюбно и даже весьма почтительно. Из-за постоянных набегов, совершаемых туземцами гор и соседних островов, туземцы берега Папуа-Ковиай, прежде оседлые, постепенно обратились в кочевников. Когда же среди них поселился могущественный и справедливый белый человек, они начали располагаться вокруг его домика, снова строить хижины и даже обрабатывать землю.

«Скоро моя хижина стала центром, — пишет Миклухо-Маклай, — около которого постоянно теснились пироги жителей с островов Наматоте, Айдумы, Мавары…»

По своему обыкновению, Миклухо-Маклай совершил несколько экскурсий в глубь страны.

«Оставив в своей хижине в Айве около десяти человек экипажа, — рассказывает он, — я решил с остальными отправиться в глубь Новой Гвинеи, между прочим, для того, чтобы проверить рассказы туземцев о каком-то большом озере в горах. Высадившись на материке Новой Гвинеи против острова Койра, я перешел горный хребет в 1 200 футов вышины и действительно увидел сравнительно узкое, но длинное озеро, называемое окрестными жителями «Камака-Валлар». Озеро тем более заинтересовало меня, что, по рассказам туземцев, за несколько лет до моего прихода уровень его весьма значительно изменился».

Выяснив причины понижения воды в новонайденном озере, путешественник посетил близлежащие острова. И здесь его настигли дурные новости.

«Добравшись до острова Айдума, — вспоминает Маклай, — я получил весьма неприятное известие…

Папуасы моей колонии в Айве, полагая, что благодаря моему соседству они будут в безопасности, перестали быть постоянно настороже и вовсе не думали о внезапном нападении.

В одно дождливое и угрюмое утро, когда начальников и большинства мужчин не было в селении, а те, кто оставался, спокойно спали в своих пирогах или в бараках, внезапно во множестве появились папуасы-враги. Они все были хорошо вооружены и, чтобы придать себе более страшный вид, выкрасили лица черной краской. Застав маленькое поселение врасплох, они бросились на спящих, не щадя и женщин. Один из первых шалашей, который был атакован, принадлежал старому радье1 острова Айдумы. Сам радья отсутствовал. Дома спали его жена и дочь — хорошенький ребенок лет пяти-шести. Бедная мать, раненная двумя ударами копья, нашла, однако, силы добраться с дочерью до моей хижины, где она надеялась быть в безопасности. Те, которые не были слишком тяжело ранены, последовали ее примеру. Таким образом, моя хижина стала центром свалки… Победители не удовольствовались тем, что ранили и убили человек десять людей Айдумы, но, убедившись, что раны жены радьи Айдумы смертельны, изрубили на куски ее дочь. Отрубленная голова с частью туловища и болтающейся рукой была насажена на копье и с торжеством унесена в горы.

Впоследствии я узнал, что причиной этих убийств была старая вражда и давно уже решенная месть. После убийства начался грабеж моих вещей, который продолжался до трех часов пополудни. Горные туземцы отправились в обратный путь, неся, как трофей, голову ребенка, уводя с собой в плен двух молодых девушек и мальчика и унося столько вещей, награбленных в моей хижине, сколько могли унести».

Жители Мавары и Наматоте — двух ближних островов — воспользовались нападением горцев и разграбили хижину дочиста.

Миклухо-Маклай избрал своим новым местопребыванием остров Айдума и продолжал свои исследования, но он не забыл происшествия в Айве.

«…Я помню, — записал он в дневнике, — лужи крови несчастной девочки у меня на столе и кровавые следы ее матери, убитой тоже у меня в комнате».

Он решил покарать виновников убийства и грабежа. Узнав, что один из главных зачинщиков резни, капитан2 острова Мавары, находится в пироге, приставшей к берегу острова Айдума, Миклухо-Маклай в сопровождении слуг и одного преданного ему папуаса отправился на берег.

«Медленно переходя от одной группы к другой, я, наконец, подошел к пироге.

— Где здесь капитан Мавары? — спросил я не особенно громким голосом.

Ответа не было, но все голоса затихли, и многие обернулись, ожидая.

— Капитан Мавары, выходи! — повторил я громче.

Общее молчание.

Я подошел к пироге.

— Выходи же!

Я сорвал цыновку, служившую крышей пироги. Там действительно сидел капитан.

— Саламат, туан! (Здравствуй, господин!) — произнес он слабым голосом. Этот человек был вдвое или втрое сильнее меня, а теперь дрожал всем телом.

Я схватил капитана за горло и, приставив револьвер ко рту, приказал Мойберигу (туземцу) связать ему руки. После этого я обратился к папуасам и сказал:

— Я беру этого человека, которого я оставил в Айве стеречь мою хижину и который допустил, чтобы в моих комнатах убивали женщин и детей».

Но Миклухо-Маклай был слишком зорким и слишком беспристрастным наблюдателем, чтобы, покарав случайного виновника грабежа и убийств, проглядеть, не заметить истинную причину междоусобиц, которые терзали туземцев берега Папуа-Ковиай. Он знал, что когда-то они вели мирную оседлую жизнь, что у них, как и у папуасов Берега Маклая, когда-то были хижины, кокосовые пальмы, плантации. Почему же теперь они живут впроголодь, бросили свои поселения, скитаются по воде от берега к берегу; почему, когда ни спросишь папуаса в пироге: «откуда ты?», он неизменно отвечает: «искал чего-нибудь поесть»? Истинной причиной обнищания туземцев было то, что малайские купцы увозили туземцев в рабство; они подучивали горных папуасов красть береговых, а береговых — уводить в плен горных, и скупали украденных людей за бесценок. К тому времени, когда Миклухо-Маклай посетил этот берег, явная торговля людьми была уже запрещена голландским правительством, но тайная продолжалась без помехи. Вот в чем была причина постоянной междоусобицы, резни и голода.

«Из сказанного следует, — писал Миклухо-Маклай, — что хотя жители и получили от малайцев огнестрельное оружие, познакомились с курением табака и опия, стали ценить золото и усвоили малайские названия для своих начальников, но оттого не стали ни богаче, ни счастливее… Хотя рабство в голландских колониях давно уничтожено официально, на бумаге, но торговля людьми совершается на деле в широких размерах…»

Убедившись воочию в существовании «возмутительной торговли людьми», на которую голландские власти смотрели сквозь пальцы, Миклухо-Маклай не счел возможным молчать. Тут впервые он выступил как защитник угнетенных народов. Летом 1874 года он обратился с письмом к генерал-губернатору Нидерландской Индии, в котором требовал прекратить людокрадство.

«Беззакония процветают беспрепятственно… — с горечью писал он в этом письме. — Для меня было бы большим удовлетворением, если бы эти несколько строк могли содействовать хоть некоторому облегчению печальной участи туземцев».

Вернувшись с берега Папуа-Ковиай на остров Яву, путешественник вскоре тяжело заболел. Он был на краю гибели. Но, чуть оправившись, он предпринял следующее путешествие, необходимое для исполнения того плана, который он наметил себе. Папуасы Новой Гвинеи на востоке и на западе были уже во многих отношениях исследованы им; негритосы Филиппинских островов тоже. Теперь он задумал разрешить следующий не решенный наукой вопрос: существуют ли остатки меланезийского племени на Малаккском полуострове, — как утверждают одни ученые, — или же меланезийцев там нет да и не было, как утверждают другие?

В декабре 1874 года Миклухо-Маклай отправился в путешествие по Малакке — на поиски племени «лесных людей», о которых слыхали, но которых никогда не видали европейцы. Существуют ли они в самом деле? Малайцы уверяли, что существуют, добавляя при этом, будто сзади у них хвосты и во рту клыки, будто уши у «лесных людей» такие длинные, что они могут прикрываться ими от дождя… В Иохоре Маклай получил от магараджи «открытый лист», предписывавший всем деревенским старшинам предоставлять ему проводников и носильщиков, и двинулся в путь. Но время было выбрано им неудачно: декабрь на полуострове — самая дождливая пора. «Путешествие оказалось довольно трудным», сдержанно признается Маклай; в действительности же путь был почти неодолим, и другой на месте Маклая давно повернул бы назад. Реки и ручьи разлились и затопили низкие места; лес обратился в озеро; семнадцать суток путешественник шагал по колено, а то и по грудь в воде. Но он все-таки добрался до реки Муар, нанял плоскодонную лодку, поднялся в лодке до Палона — притока Муара — и здесь впервые увидел шалаши «оран-утан» — «лесных людей». Однако эти первые «лесные люди» только раздразнили воображение путешественника: они «были больше похожи на малайцев, чем на особое племя», говорили уже на полумалайском наречии, а ему хотелось обнаружить следы чистого папуасского племени.

Продолжая путь, Маклай достиг устья реки Индау, впадающей в Китайское море, и таким образом пересек весь полуостров Малакку с запада на восток. Но цели своей он не достиг и вернулся в Иохор, изнуренный и опечаленный.

«Результаты этой экскурсии были интересны, — пишет он, — но они далеко не удовлетворили меня».

Оставить дело незаконченным он не мог. Начав искать чистое, несмешанное папуасское племя, он должен был найти его или убедиться, что на Малакке его нет вообще. И он снова пустился в дорогу — во внутренние области полуострова. Напрасно магараджа уверял его, что ему не вернуться живым, что джунгли кишат тиграми, что «лесные люди» убивают всякого, кто осмеливается вступить в их леса, — Маклай своего решения не изменил.

Заручившись письмом от сиамского короля, в котором король предписывал всем своим вассалам, радьям Малакки, оказывать ученому всяческую помощь, Миклухо-Маклай отправился в путь.

«Приближаясь к столице какого-нибудь султана или радьи, — рассказывал впоследствии путешественник, — я обыкновенно посылал туда нескольких из сопровождавших меня людей, чтобы предупредить князя о моем приходе… На вопрос князя «Кто я такой?» — посланные должны были, согласно моим наставлениям, отвечать, что «дато русс Маклай» («дато» по-малайски означает дворянин) придет в гости к нему; что дато Маклай идет из такой-то страны, побывав у такого-то султана или князя, и теперь направляется через эту страну в такую-то, к тому-то. На вопрос: «Что же дато Маклай хочет во всех этих странах и чего он ищет?» посланные люди должны были отвечать: «Дато Маклай путешествует по всем странам, малайским и другим, чтобы узнать, как в этих странах люди живут, как живут князья и люди бедные, люди в селениях и люди в лесах; познакомиться не только с людьми, но и с животными и с растениями и т. п.». Разумеется, такой небывалый гость, желавший все видеть, приводил в немалое изумление и беспокойство туземных начальников, которые хотя и любезно встречали меня, но еще любезнее старались выпроводить из своих владений. Это-то желание поскорее избавиться от моего присутствия… способствовало скорости и многим удобствам путешествия».

Из Иохора в Пахан, из Пахана в Келантан… Начиная с этого пункта, Маклай вступил в такие области, где до него не побывал еще ни один европеец. И, наконец, настойчивость его была вознаграждена.

«…у верховья реки Пахан, — докладывал он впоследствии Географическому обществу, — в горах между странами Пахан, Трингано, Келантан — я встретил первых чистокровных меланезийцев».

Называлось это племя — «оран-сакай».

«Хотя они оказались очень пугливыми, но я успел сделать несколько портретов и антропологических измерений и посетил почти все их селения».

Оран-сакай — кочевое племя, племя «карликовое», как и негритосы; рост этих людей не превышает ста пятидесяти сантиметров. У них темно-коричневая кожа и черные курчавые волосы. Они бродили по лесам, чуть ли не каждый день меняя место своих стоянок. Дорог они не прокладывали: они не нуждались в них. В топориках, которыми малайцы подрубают ветви, сакаю тоже не было нужды.

«Он сгибает рукой, не ломая, молодые деревья и нагибается или проползает под большими. Он никогда не обрывает и не срезает висящую на его пути лиану, а проползает под нею. Несмотря на бесконечные зигзаги, извивания, обходы, он изумительно быстро идет вперед».

Оран-сакаи собирали в лесах камфору и каучук и выменивали их у малайцев на табак, соль, ножи и тряпки. Малайцы оттесняли их все дальше и дальше вглубь, разбивая плантации на исконных землях сакаев, охотясь на их детей и женщин и продавая пленников в рабство. За это кочевники и платили им упорною ненавистью. Малайцы недаром боялись заходить в леса. У «лесных людей» было особое оружие — тростник для выдувания отравленных стрел. В полую бамбуковую трубку «лесной человек» вкладывал стрелу, напоенную змеиным ядом и ядовитым отваром из сока дерева «упас», дул в трубку — и стрела летела. Маклай изучил этот яд: от его действия человек умирает в судорогах через пятнадцать минут.

Добравшись да реки Патани, совершив двадцатидневное путешествие на слонах по землям сиамского короля, Миклухо-Маклай в конце 1875 года вернулся в Сингапур, а оттуда в Бейтензорге, и скоро в европейских журналах появились его статьи, где впервые в науке была дана этнографическая и антропологическая характеристика вымирающих племен полуострова Малакка.

«Научными результатами трудного моего путешествия я доволен, — писал Миклухо-Маклай, — через несколько лет сделанное мною уже не может быть сделано никем, так как эти племена вымирают».

Наступило время исполнить обещание, данное папуасам деревень Горенду, Гумбу, Бонгу, и снова поселиться на берегу залива «Астролябии». Миклухо-Маклай любил это место, любил берега и лес вокруг Гарагаси, голоса необычайных птиц, раздающиеся в лесу, шум могучих деревьев и волн, яркие грозы; он всегда с отрадой вспоминал о своем уединении в Гарагаси и о друзьях, которых он там оставил. Он знал, что на Берегу Маклая, где им завоевана прочная дружба туземцев, он сможет не только собирать коллекции оружия, утвари и одежды, но благодаря этой дружбе глубоко проникнуть в самые основы жизненного уклада и представлений первобытных людей.

18 февраля 1876 года Миклухо-Маклай снова отправился в путь, на этот раз на борту шхуны «Морская птица». Шкипер обязался доставить Маклая на берег залива «Астролябии», покинутый путешественником пять лет тому назад. «Морская птица» совершала торговую поездку по островам Целебес, Пелау, Адмиралтейства, Агомес, — оттуда до Новой Гвинеи было уже недалеко.

Торг по дороге шел бойко. С отвращением наблюдал Миклухо-Маклай процедуру выманивания у туземцев драгоценных раковин в обмен на дешевые бусы. Особенно усердствовал один из торгашей — итальянец Пальди. Маклай сразу невзлюбил его. Впрочем, трудно было сказать, кому из «трэдеров» — торговцев — следовало отдать предпочтение: их на «Морской птице» было трое, и каждый наживался, как мог, действуя вполне беззастенчиво.

«Трэдеры и шкипер, — записал на одной из стоянок Маклай, — окруженные штуцерами разных систем, отсыпали из мешочков бисер маленькими мерками, не больше наперстка, и стеклянные бусы в уплату за щиты черепах и жемчужные раковины…

Когда ют слишком переполнялся туземцами, на них натравливали большого и сильного водолаза, которого они доселе боятся более трэдеров, шкипера и всего экипажа шхуны, вместе взятых. Едва собака показывала свои большие зубы или начинала лаять, ют мигом очищался, и давка у борта еще более усиливалась; многие бросались в море, чтобы поскорее уйти, другие лезли на ванты. Это очень тешило шкипера и трэдеров.

Несмотря на жару, крики и говор, давку около борта, суматоху при травле туземцев собакою и досаду при виде человеческой бесчестности, несправедливости и злости, я старался развлечься наблюдениями над папуасской толпой. Это мне удавалось несколько раз; тогда непривлекательная обстановка исчезала для меня на время… и, пользуясь случаем, я спешил записывать, измерять и чертить эскизы».

Путешественник повсюду сходил на берег, не расставаясь с записной книжкой, камерой-луцидой и измерительными приборами. На острове Вуап он прожил среди туземцев около двух недель; на острове Андра — несколько дней. И всюду его пристальный взгляд находил что-нибудь новое, до него еще никем не замеченное. На острове Андра он составил словарик папуасских слов, неизвестных ни одному лингвисту мира, а на острове Вуап обнаружил невиданные папуасские деньги: рядом с меновой торговлей туземцы, оказывается, пользовались здесь и деньгами. Деньги эти особенные: каждая монета величиной с мельничный жернов. Туземное наименование каменной монеты — «фе». Это белый, грубо отесанный камень с отверстием посередине.

«Ценность этих каменных денег, — пишет Маклай,- очень различна; она зависит от величины и отделки камней… За один камень можно купить всего только немного таро и кокосов, а за другой — пирогу, жену, дом, участок земли… Небольшие, отполированные, правильной формы «фе» ценятся дороже, чем большие, неправильные и грубо отделанные».

Объезжая острова Меланезии и Микронезии, Маклай описал деревянных туземных идолов, украшения и татуировку туземцев, удивительный костюм женщин, напоминающий большую корзину, но более всего поразили его не деньги-жернова и не деревянные идолы, а те отношения, которые складывались между туземцами и белыми торгашами. «Европейцы эксплоатируют туземцев и своим примером развивают в них ложь и обман», писал он. В погоне за трепангом3, черепахой, жемчугом английские, голландские, немецкие купцы не стеснялись ничем. Они постоянно обманывали туземцев, сбывая им всякую заваль по безобразно высокой цене; спаивали их; насильно увозили женщин; а если туземцы сопротивлялись или даже мирно отказывались вести невыгодный торг, вооруженные торгаши попросту отнимали у них все, что хотели. Военные суда, посылаемые колониальными властями, всегда принимали сторону трэдеров и жестоко расправлялись с островитянами.

В одной из своих статей Миклухо-Маклай подробно рассказал о том, как трэдеры заманивают туземцев к себе на суда и силой принуждают работать.

«С раннего утра почти до вечерней темноты, с небольшим перерывом около полудня, трэдер или шкипер, удобно сидя под тентом в большой шлюпке, наблюдает за ходом работы. Когда ныряющие за трепангом туземцы начинают уставать и остаются долее на поверхности воды, у белого есть весьма действительное средство, чтобы заставить их продолжать работу…

Белый берет лежащий около него штуцер, и пуля пролетает близ головы «лентяя», напоминая ему, что, попав в руки белого, он перестал быть свободным островитянином и сделался рабом. Пули хотя и редко задевают работающих, но постоянно держат их в большом страхе, и часто туземец, больной уже несколько дней (всякое нездоровье на языке белого называется ленью), напрягает остатки сил, которых, разумеется, хватает не надолго. Но все же лучше туземцу заболеть во время стоянки: ему, по крайней мере, дадут умереть спокойно; в море же может случиться, что его, еще живого, выбросят за борт.

В Пелау мне рассказали случай, который передаю почти слово в слово, как слышал.

На одной из шхун, возвращающихся с острова Агомес, было много больных. Запас воды был незначительный, ее выдавали небольшими порциями. Один из больных просит повара дать ему глоток. Это слышит шкипер и зовет туземца. Больной, с трудом двигающийся, подходит.

— Сядь сюда! — говорит шкипер, указывая на низкий борт юта.

Больной, едва держащийся на ногах, садится.

— Ты хочешь пить?

— Да, немного воды, внутри огонь! — отвечает больной, указывая на грудь.

— Так ступай же пей! — сказал на это шкипер и так быстро и сильно толкнул больного, что тот полетел за борт».

В июне 1876 года шхуна покинула острова Адмиралтейства. На борту ее стало двумя пассажирами меньше. На одном из маленьких островов остался малаец Ахмат — матрос, который поссорился с капитаном; на другом — трэдер Пальди, решивший поселиться среди туземцев, чтобы приумножить свои запасы жемчужных раковин.

Маклай, наблюдавший на каждой стоянке обращение трэдера с туземцами, был уверен, что предприятие его окончится плохо.

В день ухода шхуны между ученым и трэдером произошел такой разговор, занесенный Маклаем в дневник:

— Если вам жизнь дорога, не оставайтесь здесь! — сказал торговцу Миклухо-Маклай.

— Это отчего же? Вы думаете, что меня убьют?

— Да! — решительно ответил Маклай.

Пальди обиделся.

— Вас же не убили в бухте «Астролябии»! Отчего же вы думаете, что другому не может удаться то, что удалось вам?

— Сейчас объясню! — спокойно сказал путешественник. — Вы считаете вашей силой револьвер, моей же силой была справедливость. Вот главная разница между нами. При малейшей попытке туземцев напасть на вас вы уложите на месте не менее шести человек, а другие все равно убьют вас. Я же никогда не считал револьвер подходящим инструментом…

Пальди задумался, но жажда наживы победила осторожность. Он съехал на берег.

Будущее показало, кто был прав в этом споре.

…9 июня шхуна вышла в океан. До Новой Гвинеи — всего несколько суток пути. Позади оставались острова Адмиралтейства, впереди путешественника ожидал берег залива «Астролябии», дружеский и приветливый Берег Маклая.

Лидия Чуковская

1 Радья — малайское название старшины, начальника, усвоенное папуасами. Радья пользуется властью довольно значительной.

2 Капитан — начальник, помощник радьи.

3 Трепанг — червеобразное морское животное — голотурия — особым образом прокопченное и заготовленное впрок. Голотурия водится у островов Тихого океана. Ее ловят, коптят, сушат и под названием трепанга продают, главным образом, китайцам, которые высоко ценят трепанг как изысканное блюдо.

К ОГЛАВЛЕНИЮ КНИГИ