Владимир Корнилов
Прощайте, Лидия Корнеевна!

Русская мысль / 15-21 февраля 1996

Мы прощаемся с замечательной женщиной, без остатка отдавшей себя русской литературе, и потому всю свою жизнь столько терпевшей от разных эпох и от разных властей, с женщиной великой стойкости и мужества. Вслед за своей старшей современницей Анной Ахматовой, чей живой облик она нам оставила, Лидия Чуковская была вправе сказать:

Мы ни единого удара
Не отклонили от себя…

Она не была политиком, она даже не была общественным деятелем, но она верила в достоинство человека и его свободу и в могущество и долговечность царственного слова. Но за такую веру в нашей стране приходилось дорого платить.

И в 20-е годы ее посадили в одиночку на Шпалерную, а затем отправили в ссылку; в 30-е расстреляли ее мужа, арестовывали ее друзей, вынудили ее сжигать дневники и прятать рукописи; в 60-х и 70-х она стала открыто публиковаться за рубежом, и тогда же мощно зазвучала ее публицистика, ее письмо Шолохову, ее статья «Гнев народа» в защиту Сахарова и Солженицына, с которыми она дружила и о судьбе которых, как и о судьбе всей страны, не переставала тревожиться. Ее исключили из Союза писателей, за ней началась слежка.

И все равно она продолжала верить в разумность добра, потому что была не просто доброй, не абстрактно доброй, а деятельно доброй, в дружбе бесконечно щедрой, и хорошие и тоже добрые люди это чувствовали и отвечали ей тем же. Святослав Николаевич и Ирина Ефимовна Федоровы вернули ей зрение, и она могла до последнего дня работать. Александр Викторович Недоступ самоотверженно ее лечил. А молодой редактор Евгений Борисович Ефимов на свой страх и риск раньше всех начал ее печатать и этим тоже, я уверен, продлил ее годы.

Ее преданно любили, ею восхищались многие. В эти дни пришла масса скорбных телеграмм со всех концов земли: из Якутии, Японии, Парижа и ее родного Питера.

Она была счастлива в друзьях, но друзья умирали, и потому в последнее время круг ее собеседников все чаще составляли любимые авторы — Герцен, Толстой, Блок, хотя ценила она не только классиков и к каждому любимому писателю относилась с молодой горячностью; ее глубоко оскорбляло любое недоброе о нем слово – может быть, ничуть не меньше, чем оскорбляли шествия под ее окнами с портретами Сталина по бывшим советским праздникам…

За несколько дней до смерти она позвонила мне и сказала:

— Хорошо, что я не доживу до июньских выборов. Второй их приход я не выдержу…

Я стал с ней говорить об Ахматовой и Блоке, потому что в этих поэтах мы находили с ней опору на всех исторических поворотах.

Опору я (и не только я) находил и в Лидии Корнеевне. Недаром американский журналист Ходрик Смит в своей знаменитой книге «Русские» назвал ее «петроградским ординаром, показывающим уровень нравственности российского общества».

Когда уходит родной человек, всегда чувствуешь перед ним вину, оттого что уже не отблагодаришь его за все, что он для тебя сделал. Но я ощущаю свою – и не только свою – вину перед Лидией Корнеевной неизмеримо глубже еще и потому, что все мы не смогли противостоять возвращению тех времен, от которых она столько настрадалась, и она умирала с такими мрачными предчувствиями.

Давно уже физически слабая, почти беспомощная, она жила благодаря самоотверженности дочери Люши и преданности своего долголетнего секретаря Фины Хавкиной; но теперь, когда отошла их ежедневная непосильная, но все равно радостная забота, для них наступят нелегкие дни: уйдя, Лидия Корнеевна оставила такую пустоту, которую не заполнить.

Прощайте, Лидия Корнеевна!.. Ваш высокий дух и светлая память о Вас навсегда с нами…

Сейчас скажут прощальные слова те, кто Вас любил и чтил и кого Вы чтили и любили, и Вы покинете свой переделкинский дом и успокоитесь рядом с Корнеем Ивановичем, которого Вы оставили нам живым в своей повести «Памяти детства».

Спасибо Вам, что Вы были, что Вы есть, что Вы будете всегда.

Владимир Корнилов

Переделкино, 11 февраля