Сильва Рубашова
Жалобы пленного Тома

Chukfamily.ru / 16.03.2019

Воспоминания о Лидии Чуковской

1

Друзья и знакомые, готовые поделиться своими воспоминаниями о ЛК, конечно же будут писать об ее литературном таланте, об ее бескомпромиссности, об ее мужестве, честности, бесстрашии. О трудной жизни, о нелегких условиях для работы, о беспомощности в быту, о почти несуществующем зрении. О горестных потерях. Многих. Все это так. Но едва ли кто-нибудь напишет о тонком остроумии ЛК. А мне и карты в руки. В последние годы жизни ЛК я часто жила с ней под одной крышей, общаясь в основном поздними вечерами во время своих приездов в Москву.

А познакомились мы очень давно, в 1962-ом году, после встречи с Люшей в ялтинском Доме Твочества. В каждый свой довольно частый приезд из Питера в Москву до 1965-го года я встречалась с Люшей и Лидией Корнеевной, а также в Переделкине с Корнеем Ивановичем. С ним сразу устновились дружеские отношения, он тут же перешел на насмешливый тон за мою «чалдонскую» как он называл речь ( я до семи лет не знала ни одного русского слова, а потом, в сибирской ссылке, русский стал моим родным языком, так что вполне возможно говор у меня был ( и есть) с чалдонским налетом).

А к Лидии Корнеевне я сразу почувствовала огромное почтение, но и легкий страх, особенно после того, как она однажды, выйдя из комнаты в сторону ванной, с полотенцем, мылом и зубной щеткой в руках, услышала в прихожей мое шебуршение – я направлялась туда же. « ЧТО здесь?» -грозно спросила она. И это «ЧТО» тут же юркнуло обратно в свою комнату. Я старалась не попадаться лишний раз на глаза Лидии Корнеевне.

В какой-то момент она попросила меня отправить из любого ленинградского пригорода посылку Бродскому в ссылку, после чего наши отношения стали более теплыми. И  окончательно доверительными они стали, когда я нашла после 9-тилетних поисков способ покинуть СССР.

Л.К. хотелось увидеть напечатанной свою повесть «Софья Петровна», а я готова была сделать все, чтобы это осуществить. И вывезла рукопись, пронеся ее за пазухой в израильское посольство, на глазах остолбеневшего советского солдата-часового, бросилась на грудь вышедшему навстречу дипломату. Люша, сопровождавшая меня «на всякий случай», сидела в это время в такси перед зданием посольства и видела нашу нежную с дипломатом встречу.

«Софья Петровна» вышла в Штатах в двух книжках «Нового журнала» через несколько месяцев после моего приезда на запад. С Лидией Корнеевной мы договорились, что я буду ставить ее в известность о ходе публикации, кодом сообщая о поисках якобы нужного для ее больных глаз лекарства. Был найден способ послать один экземпляр повести автору.

В 1989 году мы впервые после 24 лет встретились с Люшей. Она гостила у меня две недели, за которые мы успели и наговориться, и повспоминать, и съездить в Оксфорд к сэру Исайе Берлину, который давно уже переписывался с Л.К. С тех пор он стал диктовать мне свои письма ей (почерк у него был чудовищный), и я  занималась их переправкой в Москву и обратно в Лондон. А с 1991 года, после 26-тилетнего перерыва, я стала часто приезжать в Москву по работе. Жила у Чуковских. С Лидией Корнеевной мы подружились еще и потому, что в 1993 году я начала переводить первый том ее «Записок об Анне Ахматовой», которые она, кстати, слышала в моем чтении по радио Би-Би-Си после их первой публикации в Париже в 1976 году.

Но моя цель – рассказать о тонком юморе ЛК.

2

— Мать или мышь? – шепотом говорит Люша, навострив чуткое ухо в сторону прихожей, откуда она услышала какой-то шум.

— МАТЬ, — раздается оттуда категорическое, услышанное не менее чутким ухом.

Это в первом часу ночи Лидия Корнеевна появляется на кухне, где мы с Люшей сидим за разговорами и чаем. Через какое-то время, прихватив нужное для предстоящей ночи, Лидия Корнеевна мягко прихватывает и меня за запястье своими тонкими пальцами и уводит к себе в комнату со словами:

-У вас, девочки, весь день в распоряжении для болтовни, а у меня чуть-чуть от ночи.

Обычно наше общение было монологом ЛК о литературе вообще, об Анне Ахматовой, о политике. Еще она задавала вопросы о загранице. О Лондоне, о других странах, о жизни там. Звучали ее вопросы часто странно, будто она спрашивает о жизни на Луне или Марсе, как-то отвлеченно, будто я приехала не из Лондона, что в трех с половиной часах перелета от Москвы, а откуда-то из космоса. Я принималась отвечать обстоятельно, зная, что Лидия Корнеевна никогда не бывала заграницей и ей трудно представить себе тамошнюю жизнь.

Хватало ее ненадолго.

—  Что вы мне рассказываете? Я же почти ничего не поняла! Какие-то сумасшедшие зарплаты, какие-то глупые поездки, какие-то непонятные занятия. Ну скажите, зачем вы едете в Турцию? Там же нет литературы, нет глубокой истории, что там делать?

В ответ я что-то лепечу про голубое небо, чистое, синее, теплое море, про отдых.

— От чего вам отдыхать? При такой жизни никакой отдых не нужен.

И – монолог об Анне Ахматовой, о К.И. и многом, очень для меня интересном.

Увы, я не записывала…

Мой первый приезд в Москву после 26 лет заграницей пал на трудное время. Советский Союз еще не распался, но расползался стремительно. Трудности были буквально со всем. Я «отоваривалась» в «Березке», за валюту. И как-то купила там ящик маленьких баночек йогурта. Вечером одну такую баночку к ужину дали Л.К. Ей очень понравилось. С тех пор каждый вечер Л.К. получала по две таких баночки. Лукаво глядя на меня, в один из наших вечеров она сказала:

— Вы знаете, почему я заставляю себя вставать с кровати? Ради йогурта. Иначе так и лежала бы весь день, уткнувшись носом в стенку, хотя столько еще нужно написать, но не работа, а йогурт меня поднимает.

В те же трудные дни 91-го года я привезла очень легкие пуховые одеяла, и одно такое сразу же дали на ночь Л.К.

На следующий день – сентенция:

— Всю жизнь я спала под тяжелой тучей, а сегодня – под легким облаком.

Лидия Корнеевна очень серьезно относилась к любой литературной работе. Я это ощутила во время перевода на английский 1 –го тома ее Записок об Анне Ахматовой. Вопросов было много, да и по мере появления в печати множества новых воспоминаний, она вносила все новые и новые дополнения и изменения в русский текст, которые мне приходилось вставлять в английский перевод. В конце первого тома приводились стихи Ахматовой, важные для понимания разговоров автора с Л.К. Стихи переводил профессор Питер Норман, который непонятное ему обрушивал на меня, а я на Лидию Корнеевну.

Мне запомнился мой вопрос о стихотворении: « Я пришла тебя сменить сестра, у лесного, у высокого костра». Л.К. как-то насмешливо посмотрела, помолчала, а потом говорит:

— И ничего страшного, что непонятно.. Питер не понял, вы не поняли, я не поняла, а когда я спросила Анну Андреевну, она сказала, что она и сама не понимает это стихотворение».

3

За два года до смерти Лидии Корнеевны я привезла ей в виде подарка ко дню рождения большую лохматую игрушечную гориллу. Не красоты ради, а с умыслом: Л.К. всегда, работая, сидела у себя в комнате на двухместном диванчике с выгнутой спинкой, не очень удобном, потому что не на что было облокотиться. Мой подарок и должен был служить этаким страшноватым подлокотником. Люша, проглядев на гориллу с опаской, сказала: «Не знаю, не знаю, как мать к такому зверю отнесется, тебе виднее».

В день рождения я вошла, постучавшись, с гориллой за руку к Л.К. Поздравила и вручила гориллу. Она легкой рукой долго ее ощупывала, гладила, двигала руки-ноги. Спросила:

—  Это что?

— Горилла.

— Мне?

— Вам, ко дню рождения, — говорю не очень твердо, как-то даже слегка юля.

— Мне? Гориллу? Зачем же?

Я что-то заблеяла, поясняя о подлокотнике, мол, для удобства, для отдыха руке…

— Сильва, вы смелая женщина.

Потом, подумавши и улыбнувшись:

— Ну, что ж, ладно, горилла, так горилла. А как мы его назовем? Есть какое-нибудь мужское английское имя, эдакое, без претензий?

— Том, — говорю.

Лидии Корнеевне имя понравилось своей краткостью и «литературностью» — «Хижина дяди Тома».

С тех пор она всегда облокачивалась во время работы на полюбившегося ей Тома, любила гладить его мягкую шкуру, а через какое-то время я получила от нее стихотворение, напечатанное на машинке.

4

ЖАЛОБЫ ПЛЕННОГО ТОМА

Вот опять я в копилку разлук,
Переполненную до краев,
Опускаю тепло этих рук
И тоску недосказанных слов.

Л. Чуковская

Вот опять я, о Сильва, мой друг,
Остаюсь без тебя, без тебя!
Где же, где же тепло твоих рук?
Уползаешь ты к Генри, змея!

А меня без тебя будут бить…
И за лапки, за хвостик тянуть!
За ушко без конца теребить…
Каждый день в три погибели гнуть!

Прим. ред.

Поиск исследователей, занимающихся исследованиями сохранившихся документов Древней Руси, украденных из РО РНБ в Ленинграде, переименованном в С.Петербург после т.н. «перестроечного периода», наступившего на географическом пространстве т.н. России (см. Энц.Бр.м. 1093) не привели к консенсусу ученых из Алжира и Объединенных Арабских Эмиратов, выявившим пакет вопросов о том, кем была упомянутая выше Л. Чуковская. Однако после структуралистского анализа текста, последние пришли к заключению, что вышеупомянутый текст сильно дистанцировался от традиционной поэтики силлабического стиха и принадлежит или внебрачной дочери летчика Чухновского, совершившего первый полет на Солнце, или является прообразом Лизы (Лизаветы) Хохлаковой, героини печально известного в свое время романа «Братья Карамазовы» Льва Толстого.
(Документ хранится в архиве Отдела отделения МХАТ,
п.№1975 С./314, ед.хр.4819.Р.)

Дальше нацарапано «Верно Том».
Ниже подпись рукой Лидии Корнеевны:
Л.Чуковская 17/Х11 95

Пленный Том жаловался в стихотворной форме еще несколько раз. Последняя, рукой Л.К. написанная «Жалоба пленного Тома», пришла незадолго до ее смерти.

О, Сильва, Сильва дорогая!
Зачем отвергла ты, играя,
Любовь безгрешную мою?

Я таю, таю день от дня
Ты любишь Генри – не меня!
А чем я хуже? Я хвостатый,
Четвероногий и мохнатый,
А у него лишь две ноги –
О, Сильва, от него беги!
Он мой кромешный супостат!
Я с ним стреляться был бы рад
Я…

На этом манускрипт обрывается. Ученые продолжают свой научно-исследовательский поиск. Доктор филолого-астрономо-экономических наук, получивший в прошлом году Оскара, Билл Гаррисон в своей публикации, опубликованной в газете «New York Times,” опубликовал сообщение, в котором сообщает об обнаружении искомого шедевра, пожертвованного им в архив Университета Беркли. См. ПВК 1417/ 204,арх.ед.хр. 5738/D/

Примеч. ред.

С большой любовью и грустью я очень часто вспоминаю Лидию Корнеевну. Ее фотографии висят на стенах моего дома. Одна из них – в обнимку с пленным Томом. А сам Том вот уже 13 лет сидит пригорюнившись на той же кушетке.

Сильва Рубашова

2011