Наталья Белоусова-Гурвич
О Лидии Чуковской

Общая газета / прим. 1997

Уже мало кто может вспомнить, какой Лидия Корнеевна Чуковская была в молодости. А я — ее ровесница — помню. Мы познакомились еще до войны, в Ленинграде. В доме моих родственников собиралась компания людей, среди которых блистал и Ландау.

К ней принадлежал и будущий муж Лидии Корнеевны Матвей Петрович Бронштейн. По своему поведению он был тих, скромен, но его незаурядность ощущалась мгновенно. До его ареста они прожили недолго, но это был брак, что называется, от души к душе. Вот в это счастливое время я и увидела впервые Лидию Корнеевну. Крупная, яркая, она сразу привлекала внимание. Помню, она весело рассказывала о заике, человеке, которого «Чу-чу-чу-ковская о-ча-ча-ча-ровала». От тех времен вообще осталось впечатление остроумной веселости. После гибели мужа сохранилось только остроумие. Недаром Корней Иванович, присутствовавший при обыске в их квартире, записал в дневнике: «Лидина трагедия». Может быть, поэтому ей так внятно было чужое горе. Я уж не говорю про общественные факты — участие в жизни Пастернака, Солженицына, но и мне она всегда очень помогала в драматических обстоятельствах. Когда умер мой муж, она просто заставляла меня приезжать к ней, утешала и облегчала страдание. Вообще она всегда добивалась всего чего хотела. Ее дружба была невероятно деятельна и активна. Однажды на нас с мужем нашло какое-то затмение, и мы с обреченной покорностью смотрели, как пропадает наш десятилетний сын в отвратительной школе.

Лидия Корнеевна пришла в ужас, когда узнала, что происходит, высмеяла наши рассуждения о необходимости познать жизнь и добилась от нас перевода мальчика в другую, хорошую школу. Она оказала сыну еще одну важную услугу. Как-то он, малознакомый с предметом, сказал что-то нелестное о поэзии Пастернака. Лидия Корнеевна при каждом удобном случае читала ему стихи Бориса Леонидовича до тех пор, пока он не понял и не полюбил их на всю жизнь.

Но и она в свою очередь впитывала знания из областей, знакомых ей меньше литературы, как она говорила, «раскрыв клюв». Живопись была моей специальностью, и она с большим интересом вникала в разные ее тонкости, делала точные замечания о картинах и художниках. Разговоры с ней никогда не были пустыми или бытовыми. Она не злословила, хотя часто ее высказывания о людях были резки и нелицеприятны. Но тогда уж она не делала вид и не скрывала своего отношения к ним. В ней не было не только гражданского страха, но и социальной обтекаемости. Она любила или не любила, дружила или прекращала отношения, если они были существенно омрачены.

Решительной была не только в жизни, но и в творчестве. Она всегда мне давала читать написанное ею еще в рукописи. Последнее, что я видела, была ее повесть о молодости, Петербурге, о Матвее Бронштейне. Понравилась она мне чрезвычайно. И вдруг Лидия Корнеевна говорит, что будет писать все заново, начав с конца, со смерти мужа, «дело» которого ей стало доступно. Собственная смерть помешала исполнить задуманное. А так я не знаю ничего, что могло бы помешать ей выполнить свой долг — в жизни ли, в творчестве. Энергия души — то главное, что она вдыхала в жизнь и в людей, и без которой оставшимся будет тяжело дышать.

Наталья Белоусова-Гурвич