А.В. Недоступ
Мужество

Chukfamily.ru / 02.02.2019

Своей профессии врача-клинициста я обязан знакомству со многими замечательными людьми. К ним, несомненно, принадлежит Лидия Корнеевна Чуковская. Конечно, положение врача специфично – в первую очередь его интересуют болезнь пациента, возможность ему помочь. Вся остальная сторона жизни больного – в общем, фон, на котором ты занимаешься своим прямым делом. Все же иногда, чаще при долгом общении с больным, невольно происходит какое-то сближение. Это зависит от взаиморасположенности, общности взглядов. С годами я понял, что чаще всего – даже при достаточно близком общении, ты в сознании больного все-таки остаешься в первую очередь врачом. Это естественно, но понимание этого иногда приходит не сразу, порой вызывая некоторый, так сказать, дискомфорт. Все же жизнь подарила мне несколько человек – больных, ставших друзьями. Лидия Корнеевна была очень естественным и искренним человеком – поэтому общение с ней было легким, несмотря на всю разницу возраста и положения.
К знакомству с ней я был подготовлен блестящими и отважными публицистическими выступлениями, книгами – прежде всего, первым томом записок об Ахматовой, отзывами общих знакомых. Все это вызывало глубокое уважение к Лидии Корнеевне. В первый раз я увидел ее во время мучительных (двоекратных) проводов Анатолия Якобсона – мучительных своей противоестественностью (он, как известно, не вынес расставания с Россией, с друзьями и через несколько лет покончил с собой). Но тогда нас не познакомили, и я лишь запомнил ее внешний облик.

Знакомство же состоялось в 1979 году, летом, на даче в Переделкино, куда я был приглашен для консультации. Подробностей первой встречи я не помню – кажется, она началась с чаепития в столовой, где потом столько раз пришлось бывать. Запомнились темно-синие обои, местами отклеившиеся от стен, старая мебель, общая скромность обстановки, знакомая по таким же старым подмосковным дачам, доживавшим свой век. Тогда же я познакомился с секретарем Корнея Ивановича Чуковского Кларой Лозовской и двумя ангелами-хранителями Лидии Корнеевны – дочерью Еленой Цезаревной (которую все звали Люша) и Финой Хавкиной – литературным секретарем.

Больная, к сожалению, оказалась нелегкой – уже вполне преклонный возраст, выраженная астения, хроническая (наследственная) бессонница, неважное сердце с мерцательной аритмией, обязанной своим возникновением старой патологии щитовидной железы, не очень хорошие легкие и плохой желудочно-кишечный тракт. Ко всему этому добавлялись еще и совсем плохое зрение (чтение и работа в сильных очках и через лупу), постоянное головокружение, неустойчивость при ходьбе. Было чем заняться, к чему я и приступил. Конечно, «поезд уже давно ушел», и мне можно было только как-то подлечивать Лидию Корнеевну, обеспечивая хотя бы небольшую работоспособность и очень относительный жизненный комфорт.

Визиты мои в дом на ул. Горького стали постоянными. Обычно я приходил вечерами или в выходные дни. Лидия Корнеевна сидела в глубоком кресле под большим абажуром, чаще в синей вязаной кофте, седая, худощавая, похожая на большую, нахохлившуюся, больную птицу. Начинался расспрос и осмотр, которые затягивались на час-два, потому что с медицинских тем мы тут же соскальзывали на другие, более интересные – о том, что происходит в мире вообще и с друзьями в частности (правда, разговоры все больше были невеселые), о литературе, о минувших годах (тут я больше слушал). Иногда Лидия Корнеевна оговаривалась, называя меня «Александр Исаевич» (чем я внутренне был несказанно горд – значит, казалось мне, уровень разговора позволял так ошибаться).
Периодически я вспоминал о своих прямых обязанностях и возобновлял расспрос про боли в сердце, аппетит и т.д., но спустя пару минут мы опять съезжали на чьи-то стихи или очередной арест кого-то из общих знакомых. Разговоры с Лидией Корнеевной отличались тем, что в них не было «дежурных» фраз, общих мест – сразу все очень конкретно, предметно и интересно. Завершалось все очередными советами, заносимыми Финной или Еленой Цезаревной в блокнот, выписыванием рецептов. Нередко затем в той же комнате накрывался стол для ужина. Рацион Лидии Корнеевны был очень аскетичен – «О!» — говорила она, — я сегодня великолепно поела: банан, йогурт, кашу! Чего же больше?».

Иногда она резко вздрагивала – особенно если за ее спиной раздавался какой-то неожиданно громкий звук (хлопала дверь или что-то падало) – позже я узнал, что это оставшийся на всю жизнь рефлекс после того, как где-то еще в двадцатых годах, прощаясь с нею после недолгого ареста, следователь, забавляясь, выстрелил ей из пистолета в спину (естественно, мимо).

Конечно, поражало различие между ее все нараставшей физической немощью и силой духа. Она не могла не работать. За время нашего знакомства было написано несколько книг – воспоминания об Ахматовой (второй том, который мне посчастливилось читать еще в рукописи), о репрессированном втором муже («Прочерк»), о событиях не столь давних («Процесс исключения»). Были еще дневники, переписка и прочее, а также стихи. Однажды Лидия Корнеевна достала небольшую светло-коричневую книжку и протянула мне. Я раскрыл ее и прочел: «Л.Чуковская. Стихи. Переписала для Александра Викторовича» — и далее несколько десятков ее стихотворений, переписанных черным фломастером. Стихи были хорошие, в них, конечно (неизбежно) чувствовалось влияние Ахматовой (попробовал бы кто-нибудь из столь близко знакомых с Ахматовой избежать этого влияния!). Когда в следующий раз я сказал, что стихи мне понравились, Лидия Корнеевна с грустью заметила: «Вот все говорят, что нравится, но никто меня никогда не попросил прочесть что-нибудь новое…» Однако стихи писать она не перестала.

Ахматовская тема, конечно, постоянно присутствовала в наших разговорах — я очень любил и люблю стихи Ахматовой, ее необыкновенную личность, и мне было о чем поговорить в связи с этим с Лидией Корнеевной. Как-то я повинился перед ней, что не могу так же относиться к поэзии Цветаевой. «Ну что вы, — сказала Лидия Корнеевна. – Это же совершенно естественно, ведь они абсолютно разные! Я сама люблю у Цветаевой только десяток-полтора стихотворений». Помню, как меня поразили слова Лидии Корнеевны, что ей в «Поэме без героя» ясно абсолютно все – для меня всегда «Поэма» оставалась в чем-то загадочной, как бы недосказанной. Сейчас после многих «ахматоведческих» книг этого уже нет, хотя волшебство и таинственность уже лишь одной ахматовской строфы остались (даже после великолепного исследования Инны Лиснянской).

Конечно, в чем-то наши взгляды расходились. Я, например, так и не смог полюбить Герцена, перед которым преклонялась Лидия Корнеевна, хотя, конечно, уважал его литературный талант. Недавно я большой грустью прочел ее слова о Валентине Григорьевиче Распутине и его творчестве в опубликованной переписке с Давидом Самойловым. Я очень люблю Распутина – и как человека, и как писателя, и мне было несказанно горько прочесть эти несколько строк Лидии Корнеевны. Жаль, что уже нельзя об этом с нею поговорить. Мне почему-то кажется, что я смог бы переубедить ее – человека, так ценившего русское слово, так высоко ставившего чувство сострадания, боли за обиженных. Возможно, я чего-то не понял в ней, но мне кажется, что эти злосчастные строчки трагически противоречат ей самой, одному из послушных рыцарей великой русской литературы.

Кроме литературы, как я уже сказал, обсуждались темы «текущего момента» — нескончаемые трудности с публикацией «Чукоккалы», столь же нескончаемая война вокруг переделкинской дачи, которую хотели отобрать – и тогда почти неминуемо погиб бы музей Корнея Ивановича (а ведь еще в даче была и комната, в которой одно время жил гонимый Солженицын!). Помню вечера на даче в день рождения Чуковского (один из них хорошо описан Инной Львовной Лиснянской в повести «Отдельный»). Собиралось много литературного народа, были интересные разговоры, тосты, речи. Вспоминали Ахматову, Булгакова, Пастернака, Цветаеву, Зощенко, многих других. Однажды сидевшая рядом за столом молоденькая девушка-литературовед – историк русской литературы из какого-то американского университета прошептала мне: «Боже, мне кажется, что все это мне снится!». И правда, — подумалось мне, — синие апрельские сумерки, снег, падающий за окнами, и разговор идет, как о живых, о людях, про которых она читала только в мемуарах, диссертациях или томах литературной критики. Конечно, сон!

С годами выезды на дачу становились для Лидии Корнеевны все тяжелее и, наконец, прекратились. Происходили периодические ухудшения здоровья, лишавшие ее возможности работать, мучили бессонница и кошмары («Какие страшные сны я вижу, — говорила она мне, — Господи, если бы вы знали, какие ужасные сны!»). Недолгую радость доставила ей удачная операция по поводу катаракты, которую сделал сам Святослав Федоров. По-прежнему изумляла разница между физическим состоянием и душевной стойкостью. Подобное чувство изумления я испытал однажды на концерте пианиста Олега Драгомировича Бошняковича, тоже моего давнего пациента. Это было за полгода-год до его ухода. Уже совсем физически немощного, его под руки подвели к роялю, он с трудом опустился на табурет, положил руки на клавиши и … произошло чудо! Возникла дивная, совсем юная, нежная мелодия Шопена. Одна бессмертная душа, уже готовая покинуть почти угасшее тело, слилась с другой, давно пребывающей в Вечности – и это вызвало к жизни столь же вечную прекрасную музыку.

Лидия Корнеевна не была религиозна – трагический удел многих, рожденных и выросших в интеллигентской среде. Как-то мы заговорили о религии. «Нет, — сказала она. – это мне недоступно. А вот такое: «По лесам бежала Божья Матерь…» — процитировала она Бунина, — вот это я понимаю!». Воистину грустный удел человека, ощущающего реальность солнечного зайчика на стене и не принимающего реальность Солнца.

В то же время она, как и подавляющее большинство рожденных до революции, была крещеной. После ее кончины встал вопрос об отпевании, и мы с Натальей Дмитриевной Солженицыной решили, что оно, конечно, должно быть проведено, но – заочно. Отпевание состоялось в Храме Ильи Пророка в Обыденском переулке. Отпевал Лидию Корнеевну о. Александр Егоров, замечательный священник, хорошо мне знакомый. На похоронах, после гражданской панихиды, я надел на Лидию Корнеевну крестик, положил на лоб венчик и вложил в руки Разрешительную Молитву.

В памяти Лидия Корнеевна осталась как мужественный, честный, щедро одаренный Богом человек, жизнь которых стала одним из связующих звеньев между ушедшей великой культурой России начала 20 века и современностью.

А.В.Недоступ

2008