Лев Алейник
«Видела события, которым не было равных»

Русская мысль, № 4097 / 19-25 октября 1995 г.

Л.К. Чуковская за книгу «Записки об Анне Ахматовой» удостоена Государственной премии России
В коротком слове, произнесенном дочерью Лидии Корнеевны Чуковской — Еленой Цезаревной — в Кремле после вручения Государственной премии России в области литературы (и, кажется, нигде до сих пор не опубликованном), лауреат пишет:

«Я благодарна судьбе за то, что она щедро оделила меня многолетними, изо дня в день, встречами с Анной Ахматовой. В своих «Записках» я пыталась создать образ Ахматовой и прежде всего воспроизвести ее речь, столь близкую по словарному составу, по лаконизму, по своим интонациям, по широте, глубине и неумолимой трезвости взгляда — к ее гениальной поэзии. Я пыталась также дать читателям посильное представление о той непосильной эпохе, сквозь которую она пронесла бездомность, болезнь, нищету, разлуку с сыном, постоянный ужас перед застенком: ужас за себя и за друзей. Пронесла с гордостью и величием. Благодарю своих неизменных помощниц, Жозефину Хавкину и Елену Чуковскую, без чьей многолетней помощи я не могла бы исполнить свой долг, свой труд. Я благодарна также друзьям Ахматовой, сохранившим в памяти ее стихи, — и всем правдивым мемуаристам, всем неутомимым исследователям ее жизни и творчества — в особенности тем из них, кто щедро делился со мною бесценными знаниями. От души благодарна я хирургу Святославу Федорову, своим искусством и добротой спасшему меня от полной утраты зрения. Спасибо редакции журнала «Нева» и всем, оказавшим мне честь своим выбором. Лидия Чуковская, 7 июня 95, Москва».

Прошу прощения у Лидии Корнеевны, «редактора от Бога», за то, что этот ее текст публикуется без расставленных ею абзацев. В одном из недавних наших разговоров Лидия Корнеевна сказала: «Любая критика для меня очень важна. И вы, Л.А., пожалуйста, пишите, что хотите. Для этого нужно только прочесть последний полный вариант «Записок», опубликованный в журнале «Нева» в 1993-м, я вам их дам на столько, на сколько вам это будет нужно». Но когда я очень издалека и, как мне представляется, со всей возможной осторожностью и деликатностью предложил «исключительно для верности последующей передачи нашего разговора воспользоваться помощью всего лишь устройства механического запоминания, диктофона» — на меня обрушился страстный и длительный спич Л.К. по сему поводу.

Как оказалось, по-прежнему (как и в нашей «эпопее» по спасению дома-музея) «никаких разговоров под включенный диктофон» Л.К. «не терпит». И она «ни за что не согласится», чтобы я в беседе с нею полагался на что-то иное, нежели на собственную память. В ответ на мои пылкие возражения, что, дескать, не каждый же вправе, записывая важный разговор, надеяться лишь на свою несовершенную память, Л.К. обрушила другой длинный спич — с экскурсами в историю и тяжкими примерами из практики моих коллег по отношению к моей собеседнице. Между тем, как следовало из всего, ею сказанного, вот уже несколько лет никаких интервью она никому не дает. И лишь только заслышит о новой подобной просьбе, то, как она призналась, «я хватаю лампу, если предстоит интервью, и скрываюсь — работать».

Л.К., по ее признанию, «прожила при реальности, которой не подчинялась». Сегодня — «новые слова, новая реальность», и есть вещи, которых Л.К. не приемлет. Вот, например, «слово — спонсор. Приходится брать то, чего нет? Я слушаю радио каждый день — со всей его засоренностью иностранными словами и их неправильным употреблением, когда есть же русские синонимы! И я не могу понять, почему интеллигенция подчиняется такой новой реальности?»

Лишенная возможности смотреть телепередачи, Л.К. для некоторых из них все же делает исключение. В частности, по понедельникам непременно слушала выступления А.И. Солженицына. Но ее «возмущает, что его критическим монологам предшествовала реклама». И тут же: «Александр Исаевич — могучий человек, силач, и если он считает нужным, что же… Он ведь, слава Богу, и лагерь, и войну прошел. И дай ему Бог здоровья!»

И ни слова о близости судеб, о том, как изгнанный отовсюду опальный писатель нашел приют именно у них, у Чуковских, на даче в Переделкино, где на втором этаже в зашторенном эркере писал свое. Долгие годы в этом доме и других домах с помощью семьи Чуковских укрывались архивы Солженицына, и были возвращены ему — до последнего листка.

Относительно своей судьбы и своего будущего Л.К. изъяснилась предельно кратко: «Сидеть в скромном углу и писать свои скромные странички». Ведь, по ее словам, «когда человека настигает старость, то он должен делать то, что может только он один. Я не сделала «Ташкентские тетради» не доделала книгу о муже. Сколько еще предстоит написать, а времени мало, и вижу плохо»…

«Возникнут вопросы — пожалуйста, приходите, мне правда важно, что вы напишете», — пригласила меня Лидия Корнеевна. Вопросов — тьма, но для того, чтобы разгадывать ответы на них, не рискну отрывать Л.К. от столь необходимого всем нам ее труда. Здесь только возможны беглые заметки о ее «Записках».

К примеру, такие. «Записки» в некоторых моментах пересекаются с «Дневниками» отца их автора — Корнея Ивановича Чуковского, второй том которых (1930-1969) не в истерзанном виде вышел наконец не так давно в свет уже и в Москве. Одни и те же события порой осмысливаются отцом и дочерью одновременно, но порознь, они цитируют одни и те же записки, письма. И как не оценить меру бесстрашия и проникновенности в понимании мира, в котором приходится жить, проявленную обоими авторами.

Не следует, вероятно, ломиться в открытые двери — приводить характерные примеры, подчеркивая то, что «Записки» отличаются тончайшим психологизмом. Даже поэтому читать их — наслаждение. Анна Андреевна Ахматова — мало того, что гениальна, она — сильный человек, которому поклонялись. Такой представлена она другим сильным человеком, близко ее знавшим, кому она доверяла тайны, стоившие жизни, — Лидией Корнеевной Чуковской. Такова поэт и человек Анна Ахматова и вблизи, судя по «Запискам». Блистательно описание «недоразумения», травмировавшего автора «Записок» с осени 1942-го и закончившегося 1952 годом, в один из приездов Анны Андреевны в Москву. Недоразумение это — резкое охлаждение отношения к Л.К. — так и не выяснилось.

Главная тема «Записок» — Литература (с большой буквы), преданность ей. Лидия Корнеевна скрупулезно записывала после встреч с поэтом мысли гения, оттенки настроений, примечательные сентенции. К примеру, о Гоголе и Смирновой: «Их объединяла любовь к Украине». Или многие мысли о Достоевском и Толстом (которые, к слову, только в наши дни углубленно разрабатывают русисты-литературоведы) — их родстве, а не традиционном противопоставлении. О Герцене — с цитатами из его главной мемуарной книги «Былое и думы» — потрясающими и сегодня: о событиях 1831-го, 1863-63го, о Польше и России.

Особо отмечен в сознании и разговорах поэта Александр Пушкин — его жизнь, судьба, наследие. Ахматовское «проникновение в душевную биографию Пушкина, обилие интуитивных догадок, подтвержденных логикой ясного, трезвого ума», ее вживание в пушкинскую эпоху и плодотворность выводов и впечатлений, подсказанных конгениальностью поэта, творящего на том же языке и в тех же местах, — метод этот отчасти совпадает с дильтеевским методом «понимающей психологии» как основного в постижении гуманитарных наук.

Комментарии Анны Ахматовой в безусловно точнейшей передаче Лидии Чуковской, с ее выверенной нюансировкой и пристальным вниманием к мельчайшим деталям, оценкам, чрезвычайно интересны. Здесь тьма примеров, которые приглашают «следовать за мыслями гения», разбираться скрупулезно, по академически точным цитатам, текстам. Впрочем, этому ли удивляться у опытнейшего профессионального редактора, учившего делу столь многих из тех коллег, которые желали внимать выстраданным советам Л.К.?! Несмотря на то, что в годы «перестройки и гласности» в России читатели узнали очень много для них нового о «деле Пастернака», все же трудно переоценить те новые детали, известные прежде лишь близкому окружению поэта, которые открыли «Записки». Из плотно насыщенного фактами и настроениями текста Лидии Чуковской проступают колоритнейшие фигуры современников, травивших поэтов, — здесь нет нужды их даже и называть. И в этих главах — также примечательнейшая перекличка с «Дневниками» Корнея Чуковского — сравните хотя бы оценки Шкловского, Сельвинского…

Вероятно, эти оценки не всякий разделит, и не каждый сочтет их справедливыми (вспомним хотя бы о том, что образ Юрия Живаго, по мнению Анны Ахматовой, придуман и надуман, что он — схема, и менее всего живой, что в романе только пейзажи замечательны и речи рабочих). Но все это лучше понимается и осмысливается со временем. А тогда, с близкого расстояния, виделось не всегда и не очень четко.

Справедливость ряда ахматовских оценок, может статься, и небесспорна, и лишь оттеняет иное мнение: что этот «роман — стихотворение», что он передает глубже всего эпоху через эмоциональное состояние его героев, через переживание. И именно это запоминается и воздействует очень живо.

И наконец, вновь об авторе «Записок». Лидия Корнеевна вызывает восхищение (это место прошу ей не читать — во избежание «крупного разговора». — Л.А.). Писатель Л.К. Чуковская — умнейший, тонкий человек, страдавший и вышедший победителем судьбы. И хотя бы поэтому «Записки» такого человека имеют необыкновенно сильное воспитательное воздействие на читателя любого возраста. Это — пример самоотверженности «современного Эккермана — собеседника гения», не только лишь воспроизводящего с беспримерной скрупулезностью и бесстрашием высказанные Анной Ахматовой мысли и всесторонне описывающего реакции поэта.

Лидия Чуковская, порой сама в чем-то не согласная с Анной Ахматовой, со своей не всегда вслух высказанной контраргументацией, — учит потрясающей доброте. Она учит (и безусловно ведая, что творит) пониманию другого человека — с такой силой и пронзительностью! И учит любви к родной словесности. И преданности героев литературы литературному делу. И ответственности за поступки. Ждем ее новых книг. Низкий ей поклон за всё.

Лев Алейник