Александр Гаврилов
В спорах о Карениной

Независимая газета / 03. 04. 1997

Лидия Чуковская. Записки об Анна Ахматовой. В трех томах. — Согласие, 1997, 15 тыс. экз.

Автор в представлении не нуждается. Только что — 24 марта — близкие и почитатели отметили ее 90-летие. Дочь знаменитого отца (к сожалению, детские стихи «дедушки Корнея» и по сей день в большой мере заслоняют от нас этого интереснейшего критика, глубокого литературоведа, литератора вовсе не для «младшего школьного»; известности имени это, впрочем, никак не мешает). Правозащитник из заметных. Конфидент Солженицына. Автор «Записок об Анне Ахматовой», напечатанных YMCA-Press еще в 1976-м. Книга тоже хорошо известна читателю. Как мало что из «возвращенной литературы», «Записки» не легли на почетную полочку мертвым неподъемным грузом, а встали в ряд «книг на каждый день». В 1984 году их переиздала YMCA-Press, в 1989-м перепечатали московское издательство «Книга» и питерский журнал «Нева», в 1996-м выпустило и распродало свое издание харьковское издательство «Фолио», теперь — «Согласие».

Успех вполне понятен. Во-первых, все та же известность имени. Когда однажды каким-то жилуправским деятелям понадобилось узнать год рождения Ахматовой, та, говорят, отмахнулась: «Пускай посмотрят в энциклопедии». Не меняясь в самой своей сути, в том, что и было «Анна Ахматова», вне зависимости от того, какая была на дворе эпоха, она еще при жизни вошла не только в энциклопедии, но и в сказания. Если оставить этим сказаниям только сюжетную сторону, они выйдут до обидного немудрящими. Сама себя назвавшая «чужих мужей вернейшая подруга/ И многих — безутешная вдова», она, верно, возбуждала и недобрые слухи, и сплетни. Ахматова это понимала, по-своему, как могла, оберегала репутацию, сетовала: «Будьте спокойны, что эти три дамы накатают мемуары, в которых читатели прочтут: «В ташкентский период жизни NN пила мертвую. Друзья вынуждены были прятать от нее вино». Те же, кто понимал истинное величие этого поэта и этой женщины, с покорной радостью слагали ахматовский миф, давно уже переросший границы текстов, которыми был рожден.

«Записки об Анне Ахматовой» в этой мифотворческой работе выполняли роль совершенно особую. Они — замковый камень, без которого все рухнет; камертон интонации. Здесь во всем, начиная с названия, царит строгий порядок: только «об Ахматовой». Весь мир существует лишь постольку, поскольку он — «об Ахматовой». Понятно, что рядом с ней не может быть никого равного или сопоставимого, как немыслим второй герой в «Гильгамеше» или «Давиде Сасунском». Такую же подчиненную роль играет и автор: нечто среднее между средневековым хронистом, наблюдающим ток истории, и доктором Ватсоном при Холмсе. Этот тон благоговейного почтения — без экзальтированных восторгов, без примерки на себя лаврового венка из гардероба гения — лучшее в книге. Именно так Чуковская создает ощущение априорной значимости происходящего: надет ли розовый коралл, говорит ли Ахматова по-московски «шн» вместо жесткого северного «чн» — все это не мелочи, а части величия.

Может быть, именно поэтому так хорошо, что в приложении к первому тому «Записок» наконец опубликованы «Ташкентские тетради» Чуковской — дневники 1941-1942 годов, не подготовленные автором к публикации и не переработанные в «Записки». Здесь автор, не смущаясь более обычными рамками жанра, становится в один ряд с героем. Тут уже не «об Анне Ахматовой», а «с Анной Ахматовой». Другой материал, другая интонация. Другая история.

В ткань книги вплетаются собственные стихи Чуковской. Надо напитаться благоговением «Записок» перед Ахматовой, чтобы понять, какой смелостью, радостью, дерзостью было для хрониста поместить свои строки рядом с разговорами о ЕЕ стихах. Оправдание тому — посвящение, не формальное, а глубинное, нежное. «Когда мы остались одни, она вдруг сказала мне: «Только бы вы не погибли. Как сделать, чтобы вы не погибли».

Живу, хранимая стихами
Твоими и твоей мольбой, —
Не умереть, остаться с вами,
Не уходить, побыть с тобой.
Сказала: — Только не погибни.
О, выживи! И вот уже
Бессильно солнце, тщетны
ливни
И нету на меня ножей.

Стихи, плохи. Но не в этом суть. Это совершенно подростковая любовная лирика, в которой главное — чтоб девочки любили. А «Ташкентские тетради» — самая драматичная страница в истории пронзительной любви, пронесенной Лидией Чуковской через всю жизнь.

Во всех «Ташкентских тетрадях» главная героиня по имени не называется. NN — nomen nescia — как было принято веке в восемнадцатом. Имени для нее нет: Анна Ахматова — это имя для поэтессы, богини во всем белом. Анна Андреевна — это домашняя, всем видимая, болезненная. А для своей собственной, никому больше не принадлежащей, — nomen nescia.

Можно только сравнивать (так пытался описать Прекрасную Даму Блок). Можно сравнивать с Пушкиным — «Реквием» шифровать через «Моцарта и Сальери», потаенные стихотворения помечать пушкинскими мотивами. От Пушкина (через «Цыган») легко добраться до сравнений с Овидием. Поэт в изгнании — и, значит, правильно, что «чужие люди для него Зверье и рыб ловили в сети». Ахматова в Ташкенте и по пути туда зовет Чуковскую — мой Капитан. Здесь слышится что-то ростановское. «Орленок». Капитан платит капитанской взаимностью: «Она лежала в кровати, вымытая, ослепительно красивая, с распущенными после головомойки волосами».

А потом вдруг: «Очень, очень NN бережет АА». Что-то происходит. АА начинает жить отдельной жизнью, никак не желая более сливаться с NN. Чуковская вдруг начинает требовать благодарности за заботу, но тщетно, Ахматова становится неправдоподобно грубой, новые друзья заслоняют старого испытанного полуслепого назойливого служаку.

Время их сближения пришлось на горькое ленинградское одиночество Ахматовой в одной квартире с чужим уже Пуниным, без дров и еды. Едва-едва робкие посетители, приведенные самою же Чуковской. Теперь не то — за время чтения «Поэмы без героя» в комнату заходят семеро гостей. «Юнона рассчитала, что я пропускаю четыреста двенадцать человек в месяц».

Еще в 1940 году Чуковская и Ахматова спорили о толстовской Карениной. Младшая, тогда еще не произведенная в капитаны, твердила свое: «Любовь всегда зависимость («еду, чтобы быть там, где вы»), а уж когда речь зайдет об отстаивании своей независимости («хотел остаться и остался») — конец любви.

Анна Андреевна ни в чем со мной не согласилась».

В 43-м — договорили. «Мужики бросают баб, а бабы им на шею вешаются. Мне за женское достоинство обидно».

Главным в ташкентских тетрадях отныне становится нескрываемая (может быть, потому, что неосознаваемая) ревность. «Мне грустно оттого, что весело тебе». «Она казалась очень красивой, возбужденной и не понравилась мне. Она говорила не умолкая и как-то не скромно: в похвалу себе. Я ушла, мне не хотелось видеть ее такой». «Раневская сама по себе меня не раздражает, но рядом с NN она меня нервирует. И мне грустно видеть на ногах NN три пары туфель Раневской, на плечах — платок, на голове — шляпа…»

Чуковская возмущается спокойствием Ахматовой в отношении Раневской, чья репутация скомпрометирована пристрастием к вину (впрочем, ничуть не болезненным) и, вероятно, некоторой склонностью к однополым влюбленностям. Не решается повторить за местными сплетницами — «вязальщицами» — «лесбиянка», но в ослеплении ревности почти готова так думать.

«Говорю без самоуверенности: беда для NN, что я теперь там только визитер, а не капитан».

Такая Ахматова у нас уже есть. Такой Чуковской — не было. С клокочущим темпераментом, с вырванными от страха перед написанным страницами дневника (об этом предупреждает готовившая издание дочь Чуковской).

Лидия Чуковская — не только тот «магический кристалл», что по-своему преломляет образ великой поэтессы. Она — лучший исполнитель роли второго плана, как это называют в кино.

Снова приходит на память Ростан. Тот, кто хотел казаться лишь другом, был до самой смерти влюблен. За книгой, двадцать лет числившейся по ведомству филологии, проступает трагедия — о страсти и ревности.

Александр Гаврилов