Павел Крючков
Процесс очищения

Комсомольская правда, № 217 (19917) / 21 сентября 1990 г.

За последние три года прочти все основные произведения Чуковской увидели свет на Родине автора. Написанная в 1939 году повесть «Софья Петровна» об ослеплении общества в эпоху сталинского безвременья была недавно даже экранизирована. Затем повесть «Спуск под воду», знаменитые открытые письма, стихи и первый том «Записок об Анне Ахматовой», книги, которую Лидия Корнеевна пишет и сегодня. Опубликованы и другие вещи.

И только вот эта книжка — «Процесс исключения» (Париж, 1979) не дошла еще до нашего читателя. Но скоро должна появиться и она.

«…Алё, можно Лидию Корнеевну? Ваш почитатель звонит. Обижаетесь на нас, что мы вам конверты перепутали? Но письма-то дошли. Не ошибается тот, кто ничего не делает… Как это так — не делать? Ничего не делать мы не можем. Мы же вам жить пока не мешаем. Воздухом дышите? Дачку еще пока не отобрали?»

В рассказе Георгия Владимова «Не обращайте внимания, маэстро», откуда я взял это телефонное «обращение», Чуковская значится под именем «Железная леди». Так между собой ее называют сотрудники тайных органов, дьявольская троица, засевшая в квартире обычных московских интеллигентов и следящая за домом напротив, где живет Писатель. Подобные звонки, как и вскрытие чужих писем или обыски квартир в отсутствие жильцов — тоже входят в их компетенцию. Таких звонков в жизни Лидии Чуковской, и не только ее, было много. Мы уже об этом знаем, читали.

Пятнадцать лет назад, в обычный декабрьский день, Лидия Корнеевна вышла из передeлкинского дома и пошла по дороге вверх, к кладбищу, на могилу отца. Там, на скамеечке, она нашла полузасыпанную снегом записку: «Спасибо Вам, Лидия Корнеевна, за то, что Вы, человек и писатель, одна из немногих настоящих писателей, оставшихся в России».

«Напоминаю, — пишет в «Процессе исключения» Чуковская, — что письмо это написано и получено мною в стране, где имя мое запрещено, где за каждую мою самиздатскую или тамиздатскую книгу человек рискует поплатиться тюрьмой, где не печатается ни одна моя новая строка; где из всех библиотек уже изъяты мои прежние книги, а из каталогов — названия».

…Она называет их БРАТЬЯМИ. Своими братьями не по родству, но по духу. Сколько их! Нет, это не каста, не артель — это живая нить, цепочка, где они, невидимые, стоят, взявшись за руки, стоят во имя правды.

Некоторым уже не стоять. В ноябре 1972 года в мордовском лагере умер поэт и правозащитник Юрий Галансков. Четырьмя годами ранее Лидия Чуковская написала открытое письмо в осуждение «процесса четырех», где судили и его. За границей наложил на себя руки литературовед Анатолий Якобсон. Кому — тюрьма, кому — каторга… А через четыре года после смерти Юрия Галанскова, в Москве, в подъезде собственного дома, неизвестные убивают поэта и переводчика Константина Богатырева.

Чья там гибель? Твоя ли,
моя ли?
Вместе будут иль порознь
мстить?
Мы на весь горизонт
просияли:
За сияние надо платить.

Стихи — как вечный дневник души. Может быть, эти строки и складывались на ходу, когда Лидия Корнеевна шла той дорогой — от дома к кладбищу и обратно. «…Привалясь жирными спинами к оградам, руки в карманы, в цветных рубахах стоят пустоглазые парни, — вспоминает в «Процессе» Чуковская. — Им скучно. У них сонные лица. Все, что надо, они уже выслушали, высмотрели, они готовы к докладу, и до смерти охота в пивную, они, позевывая, привалились к оградам… Медленно, поределой толпой, идем мы к шоссе. И вдруг позади меня ясный женский голос:

— Вот — поглядите на них! Они и убили. У, как быстро распрямились и отклеились от оград жирные спины, как лихо завертелись шеи, как выбросились из карманов кулаки!

«Кто сказал?»

— А кто сказал?

Я не знаю, кто сказал. Я не знаю, кто убил. Но я знаю: до тех пор, пока убийство Богатырева не будет расследовано, раскрыто и предано гласности, — каждый день будут возникать новые версии…»

Результаты следствия исчезли, а на процессе исключения одного из Братьев — поэта Владимира Корнилова «собратьями по цеху» было заявлено, что Константина Богатырева вообще никто не убивал.

Ну Бог с ними. Дальше — мимо них, мимо исключающих и их парней в цветных рубахах. Мимо.

Мимо вельзевуловых
приспешников,
Окружающих меня со всех
сторон,
Мимо ненавистников
кромешников,
Оскорбляющих сограждан
в телефон,
Поднимусь к высокому
подножию,
И, опять узнав блаженное
родство,
Подойду я к жертвеннику
Божию,
К солнцу воли и веселья
моего…

Так написал в те годы Семен Липкин, — часто навещавший вместе с женой, поэтом Инной Лиснянской, Лидию Корнеевну. Они — тоже изгнанники, только добровольные. А точнее, они просто сдержали слово. Как и Георгий Владимов, опередивший свое исключение, они сами включились в этот очистительный ПРОЦЕСС ИСКЛЮЧЕНИЯ — вернули Союзу писателей свои членские билеты. А это, напоминаю, отказ от многого.

Ты есть, но тебя уже как бы и нет. Теперь для читателя ты испарился, словно и не было тебя никогда.

Каким ударом по лицу мажет быть не включение дочери в комиссию по литературному наследию отца? Ее «выбрасывание» из всех воспоминаний? Не печатание фотографий — где маленькой Лиде Чуковской пришлось так «неудачно»сесть возле Ильи Репина?! Воистину — «вас здесь не стояло».

Зато многочисленные комментаторы и популяризаторы, не стесняясь, тащили то, что хорошо лежит, — целые абзацы из «Записок об Анне Ахматовой», благо их автора и захочешь — не назовешь.

«Перед каждым перо и бумага. У каждого есть брат, — любящий, правдивый, строгий, смелый. Он не покинул нас и, если мы окажемся того достойны, — не покинет.

Забудем о залах Центрального Дома литераторов. Научимся видеть в темноте: братство — рядом». Такими словами в феврале 1989 года она закончила эту книгу «Процесс исключения».

Сегодня залы Центрального Дома литераторов предоставляют свои сцены гонимым и мучимым. Некоторые из них приезжают на Родину уже гостями, имея в кармане обратный билет «Москва-Париж» или «Москва — Мюнхен». И не все могут войти дважды в одну и ту же реку. Радость, смешанная с горечью, — вот, к сожалению, глубинный смысл недавнего Президентского указа.

«Теперь арестанты вернутся, и две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую посадили». Эти слова Анны Ахматовой Лидия Корнеевна записала в марте 1956 года и поставила в качестве эпиграфа ко второму тому своих «Записок».

«Под конец жизни вам льстит ваша скандальная известность, — заявил Рекемчук на заседании исключения Чуковской из Союза. «Почему же под конец? Я пока еще не собираюсь умирать», — ответила ему Лидия Корнеевна.

Запись своего исключения она вела сама, поднося к почти слепым глазам большую лупу.

Великое дело — организация. «Гнева народа» (а именно так называлась статья Чуковской, послужившая непосредственной причиной ее исключения), так вот, «гнева народа» не было бы без почина. Без двух начальственных пальцев, заложенных в рот для свиста, без громового «aту!», через мгновение подхваченного стаей борзописцев.

А потом и пошло известное: «Не читал, но заявляю!».

В комнате Лидии Корнеевны — много фотографий. На них те, кто вошел в ее жизнь и судьбу прочно и навечно. Среди них — несколько портретов моложавого мужчины с лоцманской бородкой и шрамом на лбу.

В «Процессе исключения» Солженицыну посвящено немало изумительных страниц, но я приведу отрывок из письма самого Александра Исаевича. Он писал в Секретариат Союза писателей СССР следующее: «…не сомневаюсь, что побудительным толчком к нынешнему исключению писательницы Лидии Чуковской из Союза, этому издевательскому спектаклю, когда дюжина упитанных, преуспевающих мужчин разыгрывали свои роли перед больной слепой сердечницей, не видящей даже лиц их, в запертой комнате, куда не допущен был никто из сопровождавших Чуковскую, — истинным толчком и целью была месть ей за то, что она — в своей переделкинской даче предоставила мне возможность работать. И напугать других, кто решился бы последовать ее примеру. Известно, как три года непрерывно и жестоко преследовали Ростроповича. В ходе травли не остановятся и разорить музей Корнея Чуковского, постоянно посещаемый толпами экскурсантов. Но пока есть такие честные и бесстрашные люди, как Лидия Чуковская, мой давний друг, без боязни перед волчьей стаей и свистом газет, — русская культура не погаснет и без казенного признания…»

С детства рядом с ней были замечательные люди — писатели, художники, артисты. С некоторыми из них Лидии Корнеевне выпала дружба….Анна Ахматова плакала, когда Лидия Чуковская читала ей перед войной свою «Софью Петровну».

Пройдет тридцать пять лет, и председатель собрания по исключению Лидии Корнеевны из числа советских писателей завершит этот процесс весьма примечательной фразой: «Вы — свободны!».

Ну что же, к свободе она шла всегда.

«А ведь Вы — это история», — сказал я ей однажды. «Всё — история, — ответила она, — оглянитесь вокруг».

П. Крючков