М. Путинковский
Патент на благородство

Книжное обозрение / 3 декабря 1996 г.

В 1938 году эмигрант Томас Манн записал в своем дневнике: «Где я, там и Германия». Речь шла о личной, никому не передоверяемой ответственности за свою страну, ее историю и культуру (в то время как мастера культуры III рейха вдохновлялись сугубо коллективистским, а лучше сказать, племенным лозунгом «кровь и почва»).

В том же 1938 году Лидия Чуковская начала вести «Записки об Анне Ахматовой», теперь переизданные (СПб.: Нева; Харьков: Фолио, 1996. Т. 1-2). С 20-х годов Ахматова числилась внутренней эмигранткой, замкнувшейся в своем крохотном, безнадежно анахроничном мирке; это мнение, по-видимому, разделяли даже «настоящие» эмигранты. А между тем никто из них не мог бы с большим правом сказать: «Где я, там и Россия».

Против Ахматовой было государство, державшее под контролем поступки и мысли своих подданных. Ее беседы с близкими ей людьми велись (цитирую Чуковскую) «в стране, лишенной общей памяти», «в стране, у которой украдены литература и история». Звучащее слово свидетельствовало о непрерывности культурной традиции и, что еще важнее, о непрерывности работы национального самосознания. В горячечном, бредовом, беспамятном 38-м году Ахматова не просто «была в России», или «с Россией», — она сама и была Россией, страной, которая себя сознает и помнит. Она, и очень немногие подобные ей.

Среди этих немногих была Лидия Чуковская, взявшаяся за смертельно опасный труд летописца. Чуковская выросла в литературной среде и профессионально владела стенографией: поэтому мысли Ахматовой не пересказаны ею «а воспроизведены слово в слово». В «Записках…» живет интонация, ритм, даже дикция ахматовской речи, — ее «речевые жесты», как сказал бы Борис Эйхенбаум. Ахматова говорит лаконично, внятно, артикулированно, легко и свободно, но без малейшей душевной и словесной расхристанности (которую иные готовы считать исконно русской чертой). Недаром же в петербургской и, шире, в русской дворянской, европейской по духу культуре она чувствовала себя как дома. Жданов, определивший Ахматову по ведомству салонной литературы, едва ли не сделал ей комплимент. В «Записках…» мы слышим не «разговоры на кухне», а речь литературного салона, которая продолжает прервавшуюся в XIX веке «устно-литературную» линию Пушкина, Вяземского и Тютчева.

Салоны остались в другой эпохе: на долю Ахматовой выпали тюремные хлопоты, продуктовые очереди, удушливый коммунальный быт. И все же Россия была там, где была она. «Вот наш патент на благородство: / Его дарует нам поэт. / Здесь духа высшего господство…»

Так говорил Фет. В сущности, Томас Манн говорил о том же.

М. Путинковский