Майя Кучерская
Памяти детства. Мой отец — Корней Чуковский

Саквояж / Июнь 2007 г.

Лидия Чуковская. М.: Время, 2007

В русской литературе с отцами дело обстоит довольно плохо. Образ отца, который возится с собственными детьми, встает на четвереньки и лает вместе с ними на собаку, превращается в великана, капитана лодки, строителя песочной крепости — словом, общается со своими детьми на равных, ласково и непринужденно, — в русской литературе практически отсутствует.

Понятное дело — портрет «лающего» отца неоткуда было срисовать. Дистанция между родителями и детьми и двести, и сто лет назад была иной. Общение с собственным ребенком становилось возможным, лишь когда он дорастал до дискуссий о смысле жизни — и тогда немедленно случался конфликт отцов и детей. Не потому ли, что до того папам было не до собственных детей? Папы ходили на службу, решали политические вопросы, затем вершили революцию (или, напротив, с ней боролись), воевали, строили социализм, затем одни сидели в лагерях, другие в лагеря сажали — в общем, все были заняты. Тут уж не до детей — на то имелись няньки, матери, учителя, пионервожатые.

«Памяти детства» Лидии Чуковской — уникальная в этом отношении книга. Подзаголовок этой прозрачной и легкой прозы — «Мой отец — Корней Чуковский». Акцент, разумеется, на слове «отец». Автор лучших детских сказок, сам выросший без отца, был «нежным» и «ребячливым» отцом своим детям — Коле, Бобе и Лиде.

Лидия Корнеевна (1907-1996) рассказывает о детских годах, проведенных в Куоккале — несколько лет семья Чуковских жила там круглый год. Мы видим веселого, большерукого человека, который как раз-таки встает на четвереньки и гавкает на собаку, превращает походы с детьми в лавку ли, за водой к соседу Илье Репину в таинственные приключения. Похоже, и сказки его, написанные, кстати, уже после Куоккалы, выросли как раз из этой радостной возни, импровизированных рифмовок, которые он сочинял на ходу. Чародей и выдумщик, Чуковский пытался привить своим детям и вкус к новому, к изучению английского, например, а чтоб им не было скучно, просил перевести что-нибудь вроде — «Старая дева, объевшись замазкой, упала в пруд». «Старая дева», как и другие слова, явилась из Диккенса. Выучив их, ученики должны были без труда понять следующий отрывок его прозы. Но самым важным был все же не английский — Чуковский, влюбленный в литературу, и детей своих окунал в русскую поэзию, читая им Фета, Пушкина, Полонского, любимого Некрасова.

Лидия Корнеевна восприняла уроки отца чутко и буквально — до последних дней своих она жертвенно служила русской литературе и ее представителям — в лице самого Корнея Ивановича, Анны Ахматовой, всех, кто встречался на пути и нуждался в защите — от советской власти, например.

Сам Корней Иванович не всегда одобрял бескомпромиссность Лидии Корнеевны, которая не желала уступить властям ни пяди, отношения между отцом и дочерью не всегда были безоблачными. Но «память детства» и любовь спасали, сквозь облик восьмидесятилетнего «дедушки Корнея» проступал образ тридцатилетнего богатыря, раздвигающего веслами волны Финского залива. Скорее всего, без его спартанского и «литературоцентричного» воспитания Лидия Чуковская и в самом деле не стала бы автором классических «Записок об Анне Ахматовой» и замечательных романов о временах сталинского террора, сделавших пространство русской литературы чище и свежей.

Майя Кучерская