[Б.П.]
Отец и дочь на фоне эпохи

Книжное обозрение / 2003 г.

На самом деле, избавиться от ощущения того, что переписка писателей художественно несамостоятельна, всегда трудно. Тому есть причин несколько: во-первых, письма всегда к чему-нибудь «прилагают» — к собранию сочинений (причем — последними томами), к самим произведениям в качестве автокомментария или, не мудрствуя лукаво, пускают эпилогом к биографии. Практика издания переписки отдельной внутренне законченной книгой — дело последних десятилетий. И все-таки в выходных данных к подобному томику рука не поднимется написать: «для широкого круга читателей».

Переписка Корнея Чуковского со своей известной дочерью Лидией Корнеевной — Лидочкой, Лидком, Лидиком — не исключение из этого правила. Кому адресовало эту книгу «Новое литературное обозрение»? Вопрос не второстепенный, особенно после того, как прочитываешь вступительную статью Самуила Лурье: «Конечно, внутри есть примечания — там все необходимое сказано. А вдруг потомок окажется ленив и нелюбопытен, капризный верхогляд?» Порывистая, метафорическая манера Лурье видна даже в этих немногих страницах. За «капризным верхоглядом» угадываешь среднестатистического, не сильно обремененного интеллектуальным багажом современного читателя. И читателя скорее молодого, чем ровесника эпохи. Ровесник воспримет иначе. Для него — в той же вступительной статье — не пришлось бы оговаривать с обидной точностью (как может этого кто-то не знать?) «заслуги» отца и дочери Чуковских перед русской литературой. А Лурье это делает. Но делает крайне лаконично, чтобы не скомпрометировать книгу неловкой хрестоматией-библиографией.

Примечания, выполненные Е. Чуковской и Ж. Хавкиной, врезаны под каждым пронумерованным письмом — очень заботливо по отношению к читателю-«потомку». И в этих примечаниях не просто расшифровка инициалов и адресов, но и второй уровень информации, то, что в межличностный произвол корреспондентов не вошло и войти не могло. Ибо письма пишутся без расчета на любопытного исследователя-перлюстратора — о чем-то не говорят друг другу в надежде на постороннюю осведомленность по умолчанию. ВперепискеЧуковских, длившейся почти полвека -с1912 по1969 год (в книгу вошло самое последнее письмоКорнеяИвановичасуведомлением о передаче авторских прав на свой архивЛидииКорнеевне и ее дочери Люше), — множество намеков, разрастающихся выдержками из недавно в полном объеме опубликованных дневниковКорнеяЧуковского, дневников Лидии Чуковской и ее же знаменитых «Записок об Анне Ахматовой»,скоторой она как будущий биограф познакомилась в далеком 1938 году. В разделе 1967 года комментарием к очередному письму от дочери к отцу является огромное письмо же в Пушкинский Дом по поводу архива Ахматовой — его судьбы, во многом определенной не вполне корректным вмешательством Ирины Пуниной, дочери Николая Пунина — третьей большой любви Ахматовой после Гумилева и Шилейко. И таких документальных отступлений — около половины всей книги.

Большинство писем «НЛО» публикует впервые, как и фотографии, тетрадкой вклеенные в сердцевину тома. Так, на двух из них Лидия Корнеевна запечатлена в профиль и анфас — тюремные снимки 1926 года, сделанные как раз накануне ее Саратовской ссылки по делу о ленинградских студентах-коммунистах.

Впервые публикуется и ряд стихотворений Чуковской, посвященных родным и друзьям. Ее лирический талант был не слишком силен — она это понимала, скептически относясь к собственному творчеству на поприще поэзии и умея гораздо сильнее любить стихи молодых Бродского и Кушнера, сборники которых пересылала больному отцу в Переделкино. Чуковская, как и ее брат Николай (тоже переводчик и литератор-беллетрист), унаследовала от отца удивительное качество редкого художника слова — не стремиться к первенству в изящной словесности, а наблюдать за «первыми» и запоминать. Потому что воспоминания — Чуковский знал об этом — сохраняют живую жизнь искусства.

Лидии Корнеевне, наделенной бурным, даже бунтарским характером, принять второстепенную роль было тяжело. Но личности Ахматовой, а потом и Бродского (Чуковская участвовала в процессе 1964 года по делу поэта и несколько лет вместе с Фридой Вигдоровой, Анатолием Найманом и Анной Ахматовой боролась за его освобождение из Норенской ссылки), заставили ее изменить свою позицию.

«Благодарю тебя за бесценный подарок — «Записки об А.». Их историческая ценность огромна. Я читаю и перечитываю эти с виду такие простые, но такие художественные — и в своей совокупности — такие драгоценные строки», — в 1967 году напишет Чуковский дочери по поводу ее главной книги. У него самого, как ни считал себя писателем, получившим признание сполна и удовлетворенным им, таковой «главной» не было. Был «Бибигон», «Айболит» (в черновике — «Лимпопо»), «Крокодил», но одной, сообщившей бы его литературной и человеческой личности неповторимый масштаб, не было. И не потому, что не смог сделать выбор. А, вероятно, потому, что выбор сделала за него эпоха: требовалось писать обо всем — и о Некрасове, и об Уитмене, и для детей сочинять. Революция 1917 года и последующие годы нэпа уродовали нашу литературу, отнимая у нее главное — кругозор художника. Чуковский же сумел многое этому противопоставить.

И, разумеется, книга писем — это почти книга песен, почти эпос, в котором личности соразмерны с эпохой. Нет, не портрет эпохи они дают нам — вычитанных, пусть и обширных, мнений Чуковского, скажем, о Михаиле Булгакове не хватит ни одному историку литературы для своего филологического изыскания. Ибо эпоха здесь не правдива в той степени, в какой того требует история. Есть не имена и даты, а ощущение имен и дат. Поэтому тот же Булгаков с точки зрения Чуковского воспринимается автором исключительно «Мастера и Маргариты». И о его страшной голодной жизни затравленного властью художника не слышится абсолютно ничего.

И самый последний, самый сложный и психологически богатый сюжет переписки Чуковских — их приватная жизнь. Радости, горести, болезни, смерти и рождение детей — все это тоже для живой жизни в будущем. Лидия Корнеевна — такое складывается впечатление после ее писем — с юности не получила той любви и понимания родителей, которые ей очень хотелось получить. И родители — после их писем — с ее стороны тоже не получили всего, на что надеялись. Нет, они не упрекали друг друга. Они даже напрямую никогда не высказывали своего неудовольствия, но степень одиночества, угадываемая и с одной, и с другой стороны, невероятно велика. И тут вспоминается чеховская формула: люди обедают и только обедают, а между тем складываются их судьбы и разбиваются их жизни. Переписка полна таких едва уловимых подводных течений мысли,из них и складываются портреты на фоне эпохи — отца и дочери.

Книга получилась сложная, но чрезвычайно важная.

Даже при вероятности поверхностного прочтения, на которое почти рассчитывает Самуил Лурье.