Михаил Синельников
Мыслящее зеркало

МН, № 11 / 16-23 марта 1997 г.

Однажды у Анны Андреевны Ахматовой и Лидии Корнеевны Чуковской зашел разговор о новой работе, посвященной Герцену, талантливой, но существующей «вне времени… вне всякой «сверхзадачи». Важно заключение Ахматовой: «Полная противоположность Пушкину… Пушкин, о ком бы и о чем ни писал, — всегда говорит о себе». Сказанное непроизвольно, но неизбежно относилось к собственной судьбе.

Бесценны свидетельства многих знакомых Ахматовой, но подлинно великую книгу, более убедительную и достоверную, чем самые яркие воспоминания, оставила нам Л.К.Чуковская (Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Том 3. «Нева» № 8, 9, 10 за 1996 г.). Основа труда — точная дословная запись подлинных высказываний Ахматовой в контексте всех жизненных обстоятельств. В вечно возобновляющемся споре Поэта со временем, современниками и собой. Комментарий дается очевидцем происходящих в судьбе и доме событий, свидетелем, знающим незаметную их связь с произведениями. Книги этого типа редки, и фазу возникает сравнение с самой знаменитой — с классическим созданием Эккермана «Разговоры с Гете в последние годы его жизни». Иоганн Вольфганг Гете, веймарский олимпиец и премьер-министр, живущий во дворце и принимающий поклонение мира… И Анна Андреевна Ахматова, у которой не было даже постоянного жилища, а был чемодан, в котором лежало второе платье и три-четыре книги — известно какие… Огромного размера дистанция, но и века несхожие, и страны. Потом — мужчина и женщина… Так непохожи и собеседники, взявшие на себя секретарские функции. Сын нищего коробейника, поступивший на службу к тайному советнику не без видов на карьеру и обогащение и лишь со временем обретший высшую награду собственно в труде. И дочь известнейшего писателя, сама автор повести «Софья Петровна», превосходных исследований о русской литературе, о редакторском ремесле. Если Эккерман был в обществе Гете в последнее десятилетие жизни гения, то Чуковская связала с Ахматовой всю свою сознательную жизнь и главным делом ее все-таки оказались «Записки». Ни с чем ни в истории литературы, ни в мировой истории не сравнима повесть о том, как Чуковская запоминала опасные стихи Ахматовой перед их сожжением на огне свечи. И так запомнила всю «Сожженную тетрадь». Это и не приснилось бы видавшему цветные сны Эккерману, здесь — сюжет из Брэдбери… Но верность, добросовестность и любовь к своим героям роднит двух летописцев. Записки «эккермановского» образца — прообраз интервью, жанра, в котором весомо содействие вопрошателя, соучастие в работе мысли. Пожизненное интервью… Тон разговора Ахматовой и Чуковской по-женски и в силу совместно пережитых бед более интимен и доверителен, но нет фамильярности. Уважение взаимное, обращение всегда по имени-отчеству, не зависимо от разницы в возрасте, которая, впрочем, временем стирается.

Непреходящее значение труда Л.К. Чуковской давно очевидно. Два тома изданы сначала, как водится, там, теперь и тут… Наконец перед нами — завершающий том, охватывающий 1963-1966 годы. Драма жизни быстро подходит к концу, и важнейшие события позади. Последние три с небольшим года — это, можно сказать, пятое действие. Но недаром Ахматова любила строку
Пастернака: «Я играю в них во всех пяти». Трагическая высота — до последнего мгновения.

Здесь нельзя уклониться и не сказать о личном отношении к поэту Ахматовой. Она мой любимый и любимейший поэт, читаемый изо дня в день. Я искренне убежден, что Ахматова и объективно — лучший русский лирик столетия. Королева на шахматной доске… Единственный поэт XX века, стихотворения которого можно положить рядом с лучшими стихами XIX века. Жизнь Ахматовой — благородный подвиг. Ее присутствие в стране, обуянной бесом, было лучом солнца и глотком кислорода. Царь назвал Пушкина умнейшим мужем России. По-моему, в нашем веке на этой «вакансии» — Ахматова. И все же посмею сказать то, что Анне Андреевне было бы не по душе: ее бессмертие — в ранних книгах. Ахматова спорила с мнением эмиграции, доказывала, что не «кончилась» в 1922 году. Конечно, нет… Через два десятилетия в раскаленной Средней Азии вернулась Муза… Вернулась, но в таком блеске, пожалуй, в последний раз. Потом еще вереницы прекрасных стихов. Необычайно высок уровень поэтического мышления, много строк гениальных… Но «Четки» и «Белая стая» сплошь состоят из гениальных стихов.

Творчество многообразно. Но для Ахматовой наступили годы гаснущего солнца. Не слишком увлеченно она занимается переводами… Исторически это наделенный и ужасающими, и анекдотическими чертами неидиллический период, более определенно, чем предыдущие, связанный с нашим временем. Страна охвачена бодрящим духом партийной пропаганды, низвержение памятников Сталину… и уже очевидна неудача «оттепели». Снятие Хрущева. Громовое явление Солженицына — и все усиливающийся зажим критики. Торжество эстрадной поэзии и оживление направляемого властью черносотенства. Слава Ахматовой в эти дни велика и все растет. Неотмененное ждановское постановление не поминается. Цензура неусыпна, но Ахматова — печатающийся поэт. И в Ленинграде, и в Москве Анна Андреевна окружена поклонением. Приезжают издалека, мечтая только ее увидеть. А величайшая радость Ахматовой, свидетельствует Чуковская, — «книжка из березовой коры, прошитая веревкой, — на коре вырезаны ее стихи: «Двадцать первое. Ночь. Понедельник». Светлое это чудо привез ей кто-то из лагеря». Предстоит поездка на Сицилию за премией и в Англию за оксфордской мантией, но эта березовая кора почетнее. «И мимоходом сердце вынут глухим сочувствием своим…» Никто из поэтов так не говорил о своих читателях.

Много поздней славы, но: «И всюду клевета сопутствовала мне. Ее ползущий шаг я слышала во сне…» И потому не диво, что Анна Андреевна болезненно относилась к малейшим искажениям истины, разъяренно внимала вздорным истолкованиям литературных влияний и заимствований. Однако она озабоченно отстаивает не только собственное доброе имя, но и славу, достоинство, приоритеты безгласных, сгинувших в мясорубке века близких. Дает материалы биографу Гумилева, пишет мемуарные очерки о Модильяни и Мандельштаме. Длится тяжба с ушедшими — Вячеславом Ивановым, Михаилом Кузминым, продолжается исполненное загадочных умолчаний, иронии, глубокого неравнодушия, подозрительно похожее на любовь, неумирающее чувство к Блоку… Как ни вспомнить вычеркнутое советской цензурой полустишие «У Бога мертвых нет!»… Мысли Ахматовой о Данте и Шекспире так значительны, что, кажется, она могла бы поспорить и с исполинами… Теперь же у враждебной, сжимающей кольца, удушающей силы нет лица. Безликие советские чиновники, наемные критики, цензоры (кое-кого из помянутых в «Записках» я еще застал в издательствах). Хамское и полуграмотное извещение о возврате «материала» из журнала. Не хочется называть фамилию, которой оно подписано. Возрос этот литмальчик, предал учителей, возглавил «патриотический» журнал, даже баллотировался в Думу. Растрачена, растоптана, расплескана русская духовность.»И мниться мне, что уцелела под этим небом я одна, За то, что первая хотела испить смертельного вина». Чуковская, конечно, права, это не лучшие стихи Ахматовой. А все же Ахматова не зря и десятилетия спустя их ценила. Здесь — пророчество, ясное осознание своей участи. Чудом выжившему поэту серебряного века суждено было оказаться среди незнакомых поколений. Ахматова во все и в самые последние годы — в кругу верных, любящих друзей, поклонников, чутких слушателей. И все же некоторый духовный вакуум. Сердечная дружба соединяет с немногими уцелевшими, помнящими юность, но это не главные люди жизни. Незримые нити таинственной близости связывают с теми, кто далеко — за морями. Любовь к тайне, без которой не бывает поэзии, преображает и отношения с младшими современниками. Королева и сурова, и снисходительна в своих самовластно-деспотических, но четких человеческих и литературных оценках. Пожалуй, кого-то Анна Андреевна и переоценивает, но в общем список признаваемых ею поэтов временем был выверен. Однако главное поэтическое событие и надежда Ахматовой в эти годы — Иосиф Бродский.

Бродский и его судьба, его тяжелый, неуживчивый характер и сильное, радующее и удивляющее Ахматову дарование — одно из главных событий «Записок». Перипетии громкого процесса разделили общество, потрясли интеллигенцию. И возможный третий инфаркт в кругу Ахматовой с горькой иронией именуют «инфарктом имени Бродского». Получается, что именно это дело свело Ахматову в могилу, ускорило ее уход.

Ахматова — в вечности, в будущем, но и в заботах каждого дня: новости, тревоги, тени надежд, ужасающие предчувствия. Все синхронно, все вперемешку и в жизни, и в «Записках».

Гнев Ахматовой вызывают национализм, антисемитизм воинствующих недоучек. Давным-давно природу национальной ненависти описал Гете Эккерману: «Она всего сильнее, всего яростней на низших ступенях культуры». Задолго до ждановского доклада уличаемая в белогвардейщине, в старорежимности, гордится Анна Андреевна причастностью своих родителей к «Народной воле», а не к политической полиции.

В общем-то эту книгу бессмысленно пересказывать. Надо ее читать, а потом перечитывать -последовательно и вразброс. Один мой старший друг, поклонявшийся Ахматовой и ценимый ею, отказался от знакомства, утверждая, что боится разочароваться. Но видно в зеркале «Записок» — общение с Ахматовой не разочаровывало. Даже будни этого общения — праздник. Восхищающая окружающих Ахматова — себе самой беспощадный судья. Думаю, что масштаб личности определяется и степенью принимаемой на себя ответственности. У самых великих людей — гипертрофированная совесть. Так, из переписки Томаса Манна видно, что главный немецкий писатель столетия считал себя лично ответственным за все происшедшее с Германией и миром. В России XX века столь обостренное чувство личной вины — только у Ахматовой. «Великая душа» (это поздний Бродский об Ахматовой) жаждет любой малостью искупить общий грех. Хороша фраза Лидии Корнеевны об Анне Андреевне: «Историческая минута ее жизни, тем самым русской истории».

Некоторые вещи Ахматовой в те дни еще даже не записаны. То одно, то другое сочинение — стих за стихом — выплывают из памяти. Окончательное собрание во всей его полноте непредставимо, но конец жизни близок, и Ахматова это осознает. Тревожная тема строгого отбора, последнего авторского суда возникает в ходе составления книги «Бег времени». Вновь Чуковская — главный (хотя не единственный) советчик. Идет обсуждение оглавления, уместности тех или иных строк, и обстановка передана в «Записках» так живо, что как бы и сам невольно вступаешь в разговор и волен спорить… Решусь сказать, что с рядом оценок Чуковской не согласен. Вкусы и не должны обязательно совпадать. Порою же трудно согласиться и с самой Ахматовой, торопливо казнившей свои прекрасные строки.

Композиция будущей книги рождается в борьбе и спорах. Роль Лидии Корнеевны неоценима. Чтобы скорее увидеть книгу — Анна Андреевна готова поступиться многим. Лидия Корнеевна непреклонна, в ее несговорчивости угадываются свойства будущей правозащитницы.

«Над сколькими безднами пела и в скольких жила зеркалах…» Королева не была той сказочной, которую зеркальце ежеутренне извещало, кто и сегодня всех прекрасней и милее. Да, Ахматова нуждалась в «зеркале», но в искреннем, бесстрашном, мыслящем и отражающем силу мысли… Многолетние отношения автора бессмертных стихов и автора бессмертных «Записок» неровные. Сложная динамика. При столь плотном, часто ежедневном общении неизбежны недомолвки, размолвки и даже ожесточенные ссоры. И все же — связь осознанно-неразрывная и уходящая за горизонт… Расставание великих людей с постоянными спутниками всегда волнует. Незабываем эпизод, когда усталая (или охваченная внезапным вдохновением) Ахматова, вышедшая на прогулку с Чуковской, вдруг говорит: «Вы идите, а я буду смотреть вам вслед». Пишет Чуковская: «Вот я иду, иду, оборачиваюсь, а она кажется мне все меньше, меньше, вот уже и совсем маленькая вдали, вот я уже не отличаю ее платка от пальто — но палочка поднимается, я вижу поднятый взмах. Что это: прощание? прощение? благословение?»

Михаил СИНЕЛЬНИКОВ