Татьяна Сергеева
Лидия Чуковская об Анне Ахматовой

Московская правда / 15. 07. 1997

Библиофил и киноман, он бережно укутывал от воздействия поздней весны белоснежный том — книгу вторую «Записок об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской. От нетерпеливого предвкушения, что через час он развернет дома эту драгоценность и будет неторопливо наслаждаться чтением, замирало сердце. По многолетнему опыту ценителя он знал, что медленное чтение есть глубокое дыхание культуры, и готовился погрузиться в процесс сотворчества на долгие часы.

Издательство «Согласие» завершило выпуск трехтомника Чуковской к 90-летию со дня рождения писательницы, но против такой «датской» литературы самый строгий судья вряд ли станет возражать. Конечно же, это не первое издание записок. Но это издание, пятое, исправленное и дополненное, выпущенное под рубрикой «Достояние России» в рамках Федеральной программы книгоиздания, характеризуется особой полнотой и приобретенным вследствие этого особым качеством. Сквозь записи, сделанные для себя, дневниковые пометы по живому следу событий начинают проступать контуры документальной эпопеи. Потому что собственно записки снабжены грандиозным дополнительным материалом — разнообразными библиографическими и архивными сведениями, справками о фактах и людях, ссылками на произведения Ахматовой, отрывками из ахматовских текстов и так далее, включая богатый иконографический материал.

Есть литературные вещи,побуждающие к звездообразному чтению: основной текст отсылаетваскпримечаниям, оттуда получаешь сведения, которые по разным лучам, образующим звезду, ведут к другим книгам, те, в свою очередь, — дальше, а в центре испускает лучи источник света. Таковы записки об Ахматовой.

Их аналог? Мне, к примеру, вспомнились беседы Эккермана с Гете, хотя в двадцатом столетии за одной женщиной записывала другая, тоже литератор, — совсем особый случай. Женщины обычно пристрастны, эмоционально необъективны. Здесь же ни «дамского», ни «бабского» нет и в помине. Уже в повести «Софья Петровна» стиль Лидии Чуковской поражал: прозрачная ясность и замечательно простой, точный и понятный язык. Простота и ясность были выстраданными: «до боли нам ясен путь» и трезво осознана неотвратимость «крутого маршрута». Конечно же, никаких мокрых следов от захлестывающих эмоций. Сухие глаза как принадлежность благородно сдержанного, чуть-чуть суховатого большого классического стиля. Но если кто-то скажет, что сух и бездушен по преимуществу автомат, регистрирующий события, то будет глубоко не прав. За внешней холодностью, чуть ли не отчужденностью от всех и вся, кажущимся высокомерным бесстрастием порой даже внимательному наблюдателю трудно бывает углядеть натуру ранимую, горячую, страдающую, гордую. Для ее защиты от ледяных, выстуживающих ветров истории и надевается броня, от которой веет холодок. А по мне — так и пышет жаром…

Это полная печали книга, ведь повествует она о «непосильной» для человека эпохе, о неустроенности быта и душевном нестроении великого поэта. А с другой стороны, из этого самого жизненного и житейского сора, по слову самой Ахматовой, растут стихи, не ведая стыда. И сколько же мудрости в этой книге! Нет-нет да и засквозит вечность, которую в бесчисленных отражениях запечатлевает культура: «И даже «вечность поседела», / Как сказано в одной прекрасной книге», — снова Ахматова, размышляющая о «священном ремесле». На соседних страницах — об экзистенциальном, сущностностном, бытийственном, главном для художника, завершающего свое творение: «Сейчас все кончится, и автор снова будет бесповоротно одинок…» Да нет же, когда читаешь такие книги, как записки Чуковской об Ахматовой, соприсутствуешь рядом, соразмышляешь вместе с ними, сопереживаешь…

Марк Харитонов предварил свое эссе «Белая рубашка, или о понимании» следующим: «В воспоминаниях Л.Чуковской об Анне Ахматовой есть любопытный эпизод. К Ахматовой пришел профессор-швед в красивой, невероятной белизны рубашке. «Как ангельское крыло», — прокомментировала Анна Андреевна не без раздражения. «Пока у нас здесь были две кровавые войны и еще много крови», они там «только и делали, что сти-ра-ли и гла-ди-ли эту рубашку».

Замечательное свидетельство! Такое раздражение против западной «белизны» было бы более понятно в устах советского человека. Но Ахматова, человек по природе не советский, успевшая пожить еще при другой жизни, носившая красивые платья и знавшая цену дорогим украшениям! После многих лет страданий и бедствий какое-то внутреннее сопротивление вызывает у нее этот символ слишком беспроблемного, слишком незапятнанного благополучия.

За этим эпизодом (психологически таким понятным для нас) кроется многое: речь, в частности, идет о проблеме понимания между нами, нынешними, и Западом».

Те, кому в руки попадет книга — постарайтесь, чтобы попала! — найдут в ней «свои» эпизоды. Счастливого медленного чтения!

Татьяна Сергеева