Андрей Турков
«Исполнен долг»

"Первое сентября", № 24 / 1 марта 1997 г.

В журнале «Нева» опубликован третий, завершающий, том «Записок об Анне Ахматовой»

Лидии Корнеевны Чуковской

Я благодарна судьбе, что она щедро оделила меня многолетними, изо дня в день, встречами с Анной Ахматовой.

Лидия Чуковская

Речь в нем идет об ахматовских последних, трех с немногим, годах (1963-1966), когда она по-прежнему вела, по собственному выражению, «бедуинский образ жизни», кочуя из комаровской «будки», малокомфортабельной дачи, по квартирам московских друзей, и лишь напоследок, под самый занавес, испытала запоздалый триумф вручения — увы, не отечественной! — премии в далеком сицилийском Таормино и чествования в Оксфорде.

Это конец «оттепели», и не потому только, что вот-вот, в октябре 1964-го, уйдет в политическое небытие ее зачинатель, но и потому, что уже при нем возникают форменные «заморозки». Сначала — погромы, то бишь «встречи (партийного руководства) с творческой интеллигенцией», когда (вот уж свежо предание, а верится с трудом) Хрущев кричал даже на старого Эренбурга: «Раб, раб, раб!» (то есть раб буржуазной идеологии и чуть ли не империализма). А затем глубоко потрясшее Ахматову «дело» Бродского, будущего нобелевского лауреата, — позорное судилище над этим мнимым тунеядцем и ссылка в глухую архангельскую деревню.

«Сил моих нет видеть, как губят молодежь!» — вырвалось у Ахматовой в дни ее семидесятипятилетия. Она могла ожидать, что, разделавшись с «ахматовским выкормышем», проработчики примутся и прямо за нее, тем более что в эту пору за рубежом вышел «Реквием», который она безуспешно пыталась включить в свои издаваемые на родине книги, и Анна Андреевна опасалась, что ее опять начнут «перемалывать на кофейной мельнице», по ее горестно-саркастическому выражению.

И если до громогласного постановления, в духе печально знаменитого 1946 года, не дошло, то чем же, если не этим словом — «перемалывание», можно охарактеризовать все бесконечные мытарства, какими сопровождался выход каждой ее книги, судьба каждого ее произведения?

Лидия Корнеевна, много писавшая о Герцене, очень любила его слова, что «письма — больше, чем воспоминания, на них запеклась кровь событий». И в ее собственном дневнике живо ощутима боль от всех этих вымарок, изъятий, сокращений, от науськанных сверху рецензентских отзывов, которые поистине, говоря ее словами, «дивили подлостью», и от лживых изворотов вельможных редакторов: «Анна Андреевна рассказывала, что в «Литературной газете» после всех коленопреклоненных просьб, извинений и телеграмм выйдут только переводы из египетской поэзии, а из собственных стихов — ни единого».

«Я спросила, — говорится о другом разговоре с Ахматовой меньше чем за год до ее кончины, — как поживает ленинградский сборник.

— Валяется где-то… Его пора уже переименовать из «Бега времени» в «Бег на месте».

Я спросила, известно ли ей, что в перспективном плане Госиздата красуется ее трехтомник.

— Знаю, на 1967 год. Это уже не для меня».

И действительно, она умерла в марте 1966 года, а трехтомник так и не вышел.

Величественная, прекрасно знавшая себе цену и, казалось бы, не нуждавшаяся в лишних похвалах и надменно игнорировавшая «зычные проклятия», Ахматова, однако, изредка обнаруживала свою тоску по доброму печатному слову. Однажды Лидия Корнеевна говорила о некоторых своих наблюдениях над ахматовскими стихами, и вдруг… «Вы напишете об этом когда-нибудь? — спросила Анна Андреевна неожиданно жалобным голосом».

Помпезные, отнюдь не лишенные политической подоплеки зарубежные чествования были ей не по нутру. «Иду и озираю зал, — рассказывала она, вернувшись из Таормино. — Смотрю — в одном ряду посреди зала, с самого края прохода сидит Твардовский. Шествую торжественно и бормочу себе под нос — тихонечко, но так, чтобы он услышал: «Зачем нянька меня не уронила маленькой? Не было бы тогда этой петрушки». Он, бедняга, вскочил и, закрыв рот ладонью, выскочил в боковую дверь: отсмеиваться. Не фыркать же тут, прямо в зале».

Из записей Лидии Корнеевны встает не только замечательно многогранный образ самой Ахматовой, но и драматический дух времени, и лица многих современников — от знаменитых или прославившихся впоследствии (вроде того же Иосифа Бродского) до вспоминаемых нами куда реже, нежели они того заслуживают. Так, неоднократно возникает в книге «всегда такое доверчивое и ясноглазое» лицо журналистки и писательницы Фриды Вигдоровой. Сделанная ею на процессе Бродского запись сыграла огромную роль в последующей борьбе, за оправдание и освобождение поэта. «Фрида своей записью докричалась наконец до широкого мира», — сказано в дневнике Чуковской, когда Вигдоровой уже не было в живых.

Обходя вежливым, но недвусмысленным молчанием стаю «ахматовок» — слащавых и угодливых поклонниц поэта, Лидия Корнеевна бережно зафиксировала эпизод, когда одна из истинных помощниц и друзей Анны Андреевны, переводчица и редактор Ника Николаевна Глен, «тихим, застенчивым, но твердым голосом» оспаривала несправедливую оценку Ахматовой одного из рассказов Солженицына (как то сделала впоследствии и сама Л. Чуковская!).

Теперь, когда уже больше года, как Лидии Корнеевны не стало, невозможно не воздать должное ее собственной преданности Анне Андреевне и всегдашней готовности прийти ей на помощь, пусть даже в ущерб своим делам и здоровью. Ахматова попросила ее помочь составить свой однотомник. «Ох, как это сейчас мне не ко времени и, главное, не по глазам, — записывает слепнущая Лидия Корнеевна и добавляет: — Но по душе». И принимается тщательно, скрупулезно пересматривать периодические издания начала века, чтобы выявить забытые самим автором стихи, хотя у Лидии Корнеевны нередко «такое ощущение, будто глаза нарывают». Во время вычитки рукописи сборника ее настигает катастрофа -кровоизлияние в сетчатку левого глаза. Врачи предписывают ей строжайший режим. «Я лежу, но нарушаю, нарушаю, нарушаю», — признается она, не оставляя подготовки книги. Недаром на подаренном ей автором экземпляре значится: «Лидии Чуковской — мои стихи, ставшие нашей общей книгой…»

И еще одно, последнее проявление верности Лидии Корнеевны памяти Ахматовой — та книга, о которой шла здесь речь, написанная уже тяжело больным человеком, который был бы вправе повторить вслед за пушкинским Пименом:

Еще одно, последнее сказанье —
И летопись окончена моя,
Исполнен долг…

Андрей Турков