Борис Парамонов
Русская европеянка Лидия Чуковская

Радио "Свобода" / 31 окт. 2007г

прослушать

Борис Парамонов: Лидия Корнеевна Чуковская (1907 – 1996) – замечательный носитель самых глубоких и самых сильных корней русского европеизма, лучше сказать, отпрыск и ветвь если не могучего, то красивого дерева русской Европы. Она – из петербургского периода русской истории – и не только потому, что родилась в Петербурге в семье знаменитого литературного критика и популярнейшего деятеля русской культуры. Это обстоятельства важные, конечно, но, в сущности, внешние: родиться на берегах Невы дочерью культурного человека – еще не патент на благородство. Существовал, например, в советское время потомок декабристов, бывший агентом тайной полиции, имя его известно, да повторять не хочется – из почтения к его замечательному предку. А вот Лидия Корнеевна Чуковская в собственном лице являла самую настоящую декабристку, и не просто самоотверженную жену жертвы политических репрессий — таких в советское время было слишком много — а бесстрашного деятеля самого настоящего, если хотите, революционного движения. Революция, революционное движение – это ведь отнюдь не всегда подпольные сходки или швыряние бомб; но вот что касается распространения прокламаций или, как предпочли бы сказать неправые власти, зажигательных листков – о, этого было сколько угодно! И делалось это не в подполье, а распространялось открытым текстом, за полной подписью берущего на себя ответственность автора.

Лидия Чуковская была одним из самых смелых авторов самиздата, она написала несколько писем-протестов, которые, вне всякого сомнения, войдут в анналы русской культуры, русской истории. Это русская публицистическая классика – другого слова не найдешь. Но классика – это для историка: для нас это были события, сенсации, злоба дня. Открытое письмо Михаилу Шолохову – после его публичного выступления с призывом еще жестче покарать уже осужденных писателей Синявского и Даниеля, отклик на появление за границей солженицынского «Архипелага», защита обливаемых печатной грязью Пастернака и Сахарова – вот ее самиздатская, теперь и напечатанная, классика.

В недавно опубликованной переписке Лидии Корнеевны Чуковской с поэтом Давидом Самойловым есть такой сюжет. Самойлов написал пьесу – так, при его жизни, и не поставленную – о слепоте власти, которой хочет и не может открыть глаза преданнейший и честнейший слуга. Идея пьесы – бесполезность разговора с властью, ненужность проповеди режиму, осужденному на историческое крушение: этого крушения всё равно не остановишь. Мысль, можно сказать, правильная, но правильная, скорее, в широком историческом развороте. Есть, однако, иная правда: живой и морально чуткой души. И вот что по этому поводу написала Лидия Корнеевна Чуковская своему корреспонденту:

«Вы утверждаете, что пытаться объяснить что-нибудь им – то есть владыкам, царям, гонителям – зряшное дело. Вы не правы… Я верю в закон сохранения духовной энергии; ни одно правое слово не пропадает зря … слово вовсе не бессильно, а просто человеческая жизнь очень коротка, чтобы убедиться в силе слова… Ни герценовские обращения к Александру Второму, ни толстовские и соловьевские – к Александру Третьему – вовсе не были бесполезны, хотя в ту минуту никого не спасли. Они спасают и очищают душу тех, кто читает их теперь, да ведь и неизвестно, когда может проснуться душа адресата».

Бесстрашное противостояние жестокой власти, самосознание свободного человека, готовность взять на себя инициативу и ответственность – вот высокие качества поистине европейской души, которую так впечатляюще продемонстрировала в азиатско-большевицкой России Лидия Корнеевна Чуковская. Но готовность к борьбе и жертве не есть монополия русского европеизма: глубинная, допетровская Русь дала сколько угодно примеров такой борьбы и жертвенности. И в Чуковской ощущался этот древний слой – если не в прямой генетической связи, скажем, с раскольниками-староверами, то уж, во всяком случае, с образцами моральной силы, явленной революционерами девятнадцатого века. Да, в ней узнается, словами поэта, «Жанна д’ Арк из сибирских колодниц». Стоит полностью процитировать это место из Пастернака – вступление к поэме «1905»:

«Жанна д’ A рк из сибирских колодниц,
Каторжанка в вождях, ты из тех,
Кто бросались в житейский колодец,
Не успев соразмерить разбег.

Ты из сумерек, социалистка,
Секла свет, как из груды огнив,
Ты рыдала, лицом василиска
Ослепив нас и оледенив».

Но вот громадное отличие, обусловленное уже двадцатым веком, уже Петербургом во всей его культурной славе и силе: Лидии Корнеевне, в отличие от типа народовольческих героинь, было присуще острое художественное сознание, высокая эстетическая культура. Гражданская ответственность художника – да; высокая моральность – да; но никакой писаревщины, столь свойственной героическим товарищам и товаркам Софьи Перовской. Вот Петербург, вот Европа в Лидии Чуковской. Тут она, несомненно, была дочерью своего отца – лучшего литературного критика начала двадцатого века, в писаниях которого трудно найти сбой эстетического чутья, пример неправильного эстетического суждения (лично я, прочитав всего раннего Чуковского в дореволюционных изданиях, таких ошибок не нашел).

При том, что в своем человеческом типе Лидия Чуковская напоминала не столько своего отца, сколько одно время жившего на его даче Солженицына. Это гостеприимство тоже ведь было актом гражданского мужества: власти не могли тронуть престарелого Чуковского, но очень и очень портили жизнь его дочери. За это главным образом – скорее, чем за самиздатскую публицистику – ее исключили из Союза советских писателей. Эту историю Лидия Корнеевна, со всей свойственной ей едкой дотошливостью, описала в документальном сочинении, так и названном – «Процесс исключения». Здесь же – несколько драгоценных штрихов из жизни Солженицына на переделкинской даче Чуковских. Например:

«Обстоятельства менялись, но у нас он мог поселиться в любую минуту, при любых обстоятельствах, превозносимый или гонимый – всё равно. Он поселялся; мы оказывались близко. Рядом, в городской квартире или на даче, — но каждый продолжал жить по-своему, следуя своему укладу, своему распорядку, своему, назначенному нам жизнью труду».

Вот это надо заметить и всячески подчеркнуть: у Лидии Корнеевны был свой жизненный уклад. Но он во многом, если не во всем, был похож на солженицынский, с главной особенностью непрерывного и самоотверженного, ни на минуту не забывающего своей предназначенности, труда. Солженицын и Лидия Чуковская – сходный человеческий тип, обоим свойствен напряженный морализм едва ли не пуританского толка и методическая аскеза труда.

И никакой разговор о Лидии Корнеевне Чуковский нельзя закончить, не упомянув о двух самых выдающихся деяниях ее жизни: это дневниковые записи об Анне Ахматовой, переработанные в трехтомное исследование исключительной ценности, где она выступила, вне всякого преувеличения, русским Эккерманом, и второй – повесть «Софья Петровна» о сталинских репрессиях тридцатых годов, написанная не когда-нибудь, а по следам, даже в разгар событий – зимой 1939-40 годов. Очень умелый и сильно действующий прием этой повести: дать события тех дней восприятием ничего не понимающей, неумной женщины, у которой арестован сын. Это сильная вещь, существующая помимо реалий советской жизни, – но и невозможная без них. Лидия Корнеевна Чуковская – из лучших, достойнейших людей, живших в это русское время.