Григорий Свирский
«Вся правда» глазами карателя

"Новое русское слово", Нью-Йорк / 8 ноября 1996 г.

Все эти годы мы не раз встречаемся с оборотнями.
В писательской же среде — с птицами ловчими,
Которые выдают себя за птиц певчих.

Анатолий Медников, бывший в погромные для русской культуры времена «рабочим секретарем» Московского отделения СП СССР, рассказал в газете НР Слово ВСЮ ПРАВДУ (слова редакции) о том, как тогда искоренялась крамола.

Ошельмованных им Александра Галича и Лидии Чуковской в живых уже нет. Однако не все жертвы «рабочих секретарей» еще умерли. Двумя годами ранее та же самая команда во главе с генералом КГБ Ильиным «перекрыла кислород» и мне. И эти художества властей, и почти все его участники описаны мною в документальном романе «Заложники», изданном на Западе, а теперь и в Москве. Вот только Анатолия Медникова в книге я не упомянул. Исправляю досадное упущение.

Чтобы не быть субъективным (ибо у поротой спины своя память), я в основном буду строго придерживаться текста А. Медникова об экзекуции над Лидией Чуковской.

Первым секретарем у московских писателей был тогда поэт Сергей Наровчатов. «Разбор дела» он ОДОБРИЛ, после чего отправился в Малеевку «отдохнуть, — не без иронии вспоминает Медников, — после отдыха в Австралии, Новой Зеландии и Сингапуре, откуда недавно вернулся».

Получив тридцать сребреников, Наровчатов решил свою причастность к погрому сохранить в тайне. Но тайна эта была тайной полишинеля. Писатели его ненавидели откровенно. Самой распространенной «байкой» тех лет был рассказ о докладе Наровчатова в клубе грузинских писателей. Наровчатов ратовал за идейность и оптимизм и заметил для примера, что Байрон был пессимистом, певцом упадка. В ответ вдруг прогремело с места:

— Товарищ Наровчатов, Байрон был талантливым? Байрон был богатым?.. И Байрон был красивым?

— Да-да! — вскипел Наровчатов. — Байрон был и талантлив, и красив, но в чем дело?!

— Как же так получается? — снова прогрохотали с места не без ехидства. — Байрон — талантливый, богатый, писаный красавец, был пессимистом. Певцом упадка. А ты, Наровчатов, бездарный, уродливый, нищий, и — оптимист. Певец расцвета…

В этой были (а может, полулегенде, охотно принятой за быль) и сфокусировалось подлинное отношение к посредственному поэту, вошедшему во власть и готовому на все…

А вот как представляет его Анатолий Медников: «Сергей Сергеевич, умный, одаренный человек…», выступающий «с яркими юбилейными докладами о классиках русской и советской литературы…» Рутинная работа в канцелярии его, одаренного, не увлекала, и он передал «рутину», то есть судьбу всех московских писателей, генералу КГБ Ильину: «Я буду царствовать, а ты управлять», — заявил он жизнерадостно.

«К “делу” Чуковской готовились основательно», — сообщает Медников.

Что же такого натворила Лидия Корнеевна? Писательница зимой 1939/40 г. завершила повесть «Софья Петровна» о терроре 1937 года, которую следователи называли таинственно «документ о 37-м», — а также «Записки об Анне Ахматовой», гулявшие в самиздате задолго до публикации их в Париже.

«Мы были ослушниками… — писала Лидия Корнеевна позднее. — Окруженный немотой застенок желал оставаться всевластным и несуществующим зараз… Анна Андреевна, навещая меня, читала мне стихи из “Реквиема” тоже шепотом… внезапно, посреди разговора умолкала, показав мне глазами на потолок и стены, писала стихи на клочках бумаги и тут же сжигала бумагу над пепельницей…

Это был обряд: руки, спичка, пепельница, — обряд прекрасный и горестный…»

В дни расправы над Галичем и Чуковской Сталина уже двадцать лет не было на свете, но ослушников по-прежнему давили то танки, рванувшиеся на Прагу, то «рабочие секретари». Готовить компромат на Лидию Чуковскую генерал КГБ Ильин поручил литератору Борису Могилевскому — человеку «своему», особо доверенному; он знал, какие требуются начальству «подметные письма». Книг Лидии Корнеевны почти не касался (власти на процессе Синявского-Даниэля обмишурились, с книгами осторожничали). Акцентировались ее «враждебные взгляды» безотносительно к книгам. Ильину дали заготовки на все случаи. Не издеваться над женщиной! — требовали писатели. А в Ленина кто стрелял? — парировал Ильин.

Какие же слова находит для «собирателя компромата» и его единомышленников А. Медников? Добрососедские. Так и представил Могилевского: «Мой сосед по дому». А что сделал дорогой соседушка? «Поднял вопрос на партбюро…» Бесчувственный канцелярит издревле существует для того, чтобы скрыть в казенных словесах свое собственное отношение к реальности.

Но вот перед нами уже воистину зловещая фигура — литератор Юрий Яковлев, которому Ильин поручил 14 декабря 1973 г. возглавить на секции детских писателей гражданскую казнь Лидии Корнеевны. Яковлев уличал отступников от «партийной линии» с яростью Вышинского. Яковлевская речь на секретариате Союза, состоявшемся 9 января 1974 г., в «кровавое воскресенье», как мрачно шутили, зачитывалась им как главный обвинительный акт. Самой ужасной виной Лидии Корнеевны на этот раз считалось ее письмо, переданное «Голосом Америки». А чтобы «антисоветская» сущность Лидии Корнеевны ни у кого не вызывала сомнений, Яковлев придумал и на секретариате громогласно объявил, что в Новосибирске какой-то мальчишка, наслушавшись передач «Голоса Америки», стрелял в пионера, стоящего в почетном карауле у «огня Славы».

Как же они боялись, что в них, борцов за партийность, начнут стрелять! И Ильин о том же, и Яковлев…

В традициях русской классики подобные деятели, с легкой руки Щедрина, неизменно назывались ПРОХВОСТАМИ. «Писателем беспринципным или, что тоже, прохвостом я никогда не был», — писал Чехов.

А вот как представил нам Яковлева А. Медников:

«Председательствовал Юрий Яковлевич Яковлев — мой и моей жены давний приятель, много печатающийся как детский поэт, прозаик… человек состоятельный, владелец отличной дачи в писательском поселке Красная Пахра». Сообщено также, что он любил шесть своих собак. Лишь вскользь замечено, что «гражданская позиция Яковлева была вполне конформистской», хотя, как известно, ненависть к таланту и злобная клевета называются совсем иначе.

Как видим, даже в том случае, когда и участники погрома и факты перечислены вполне добросовестно, «вся правда» глазами Медникова отличается оттого, что произошло, как небо от земли.

* * *

По Медникову, главный злодей — генерал КГБ Ильин, это он «продолжал варить свой бульон». Скажем прямо, в 70-е годы Ильину, исполнителю воли секретарей ЦК Суслова, Гришина, Егорычева, в одиночку «провернуть» такое дело было бы куда труднее. Но у него было достаточно добровольных помощников. Погон они не носили. Чекистской клятвы на Лубянке не давали. Но от любого дурно пахнущего дела не отказывались. А порой даже проявляли инициативу, расширяя круг обвиняемых. Когда Лидия Корнеевна, вызванная «рабочим секретарем», заговорила об аресте диссидентов, Медников перебил ее: «Откуда ваши сведения?!» И (я отчетливо представляю это) бросил на нее свой мрачный ястребиный медниковский взгляд партийного следователя.

Почему так спешили погубить хорошего человека? Забегали вперед, пытались отличиться в постыдном деле? Что заставляло их уподобиться обывателям щедринского города Глупова, резво исполнявшим любые приказы любого прохвоста?

Город Глупов — детище XIX века. У XX века свои точки отсчета. Пострашнее. Комендант Освенцима Гесс был человеком идеи.

«Идея подымает человека над животным, идея ставит его ниже животного, в зависимости от того, какая идея», — замечает ученый-театровед И. Юзовский в посмертно вышедшей книге «Польский дневник».

Какой идеей руководствовались медниковы? В опубликованной статье есть точный ответ. Литератор Инна Варламова, тихий, хлебнувший тюремной похлебки и духовно близкий Чуковской человек, подала в секретариат письмо с просьбой не исключать Чуковскую из СП, не лишать ее куска хлеба. Медников отговаривает Инну Варламову от опрометчивого поступка: это может повредить ей самой в дальнейшей литературной жизни.

Вот и все медниковские доводы: быть честным невыгодно!

Константина Паустовского в те дни спросили, можно ли одной фразой сформулировать, что происходит ныне в СП. Он ответил исчерпывающе: «Война алой и серой розы».

Серые, неодаренные люди, которых раздражали таланты, дождались своего часа… Час тот давно канул в вечность, а серость все еще пытается свою низость и уродство выгородить.

Лидия Корнеевна возмутилась угрозой лишить ее наследства отца. «Имелось в виду, конечно, наследство духовное», — уточняет автор.

Ничего подобного, господин Медников! Едва исключили Лидию Корнеевну из СП, как немедля раздался начальственный рык: отобрать дачу! Сперва пытались отобрать у нее, затем у Пастернака. Как же иначе?! Идейная борьба…

Если «товарищи по борьбе» охарактеризованы Медниковым по-домашнему, сочувственно и порой многосторонне, то честные, гуманные люди, вставшие на защиту таланта, за исключением рано умершей Варламовой, лишь перечислены. Лев Копелев (Рубин в солженицынском «Круге первом»), Любовь Кабо, Сарра Бабенышева, Владимир Корнилов, Давид Дар, Леонид Пантелеев — каждый из них заслуживает книги, хоть они и оставлены Медниковым на обочине «всей правды»…

Отчего же и ныне, более чем через 20 лет после расправы, Медников ТАК рассказывает о злодеянии? Ничего не понял? Вряд ли… Не прочувствовал? Возможно…

Здесь и разгадка: в СССР не судили компартию, как судили в Германии нацистов. И посему все эти годы мы непрерывно встречались с оборотнями; в писательской же среде — с «птицами ловчими», выдававшими себя за «птиц певчих». Они, «ловчие», с годами обрели уверенность в полной безнаказанности, зашагали по планете твердым шагом, отчасти оправдываясь, если их ненароком задевала американская печать, и рассказывая «всю правду».

«Вся правда» вешателя и вся правда повешенных и их защитников — как видим, это две разные правды.

Г. Свирский