Валерий Ганский
«В Саратове душа моя изнемогает…»

Cаратовские вести, № 26 / 16 марта 2017

Санкт-Петербург, Коломенская улица, 11 — доходный дом. Отсюда Марию Борисовну Чуковскую в марте 1907 года увезли в ближайшую больницу. Там 24 марта родился второй ребенок Чуковских — дочь Лидия.

«Я пошел в Пале-Рояль, где внизу была телефонная будка, чтобы позвонить в родильный дом д-ра Герзона, и узнал, что родилась девочка. Сзади стоял И. А. Бунин. Он узнал от меня, что у меня дочь, — и поздравил меня — сухим, ироническим тоном», — вспоминал Корней Иванович 60 лет спустя. «Пришел поздравить родителей поэт Сергей Городецкий, — рассказывает сама Лидия Корнеевна в повести «Памяти детства», — и написал на дверях маминой спальни:

О, сколь теперь прославлен род Чуковских,

Родив девицу краше всех девиц».

Через некоторое время семья Чуковских переехала в Финляндию. Куоккала (ныне Репино в составе Курортного района города федерального значения Санкт-Петербурга) — это был не город и не деревня, не Россия и не заграница, не столица и не провинция, не то и не другое — и в то же время все сразу. А еще здесь было море. Море удивительным образом задает координаты внутренней жизни, дает правильный масштаб: что важно, что неважно, что соизмеримо с ним, что нет. Дача выходит в море. Она двухэтажная, с некоторым отзвуком английского коттеджа… Поместье с двух сторон отделено от соседей забором, с третьей стороны — водою ручья, с четвёртой от берега моря его не отделяло ничего… Позже дом стал обкомовской дачей, никогда официально не считался чем-то особенно ценным для российской культуры — и сгорел дотла в 1986 году…

Дмитрий Лихачев, чье детство прошло в Куоккале, вспоминал, как Чуковский ходил босым. Дмитрий Сергеевич замечал: «Чего только не вытворяет Корней Иванович Чуковский в местном театрике или прямо в вагонах Финляндской железной дороги, возвращаясь из города, или на пляже». Тихо и одиноко ездить в поездах Чуковский никогда не умел — непременно знакомился со всеми пассажирами, задавал десятки вопросов, заводил разговоры со всеми детьми, показывал фокусы, чудил. Не отставали по части чудачеств и другие жители поселка, в первую очередь Репин с женой; Сергеев-Ценский вспоминал, как почтенная чета, явившись к нему на дачу в 1909 году, устроила у дверей дикий кошачий концерт, ошибочно полагая, что это дача Чуковского.

В своем «Дневнике» Корней Иванович называл маленькую Лиду врожденной гуманисткой. Любимым ее рассказом была чеховская «Каштанка». И еще он называл ее: «Лидочек, лучшая из дочек».

В 1926 году Чуковскую обвинили в составлении антисоветской листовки. Как вспоминала сама Чуковская: «Мне вменялось в вину составление одной антисоветской листовки. Повод заподозрить себя я подала, хотя на самом деле никакого касательства к этой листовке не имела» (фактически листовка была составлена её подругой, которая без ведома Лидии воспользовалась её пишущей машинкой).

13 октября 1926 года милиция выдала ордер на арест Л. Чуковской для высылки ее в Саратов. Несмотря на недавно перенесенный паратиф, ее доставили в дом предварительного заключения. «На этот раз я запомнила все: и номер одиночной камеры (18), и толщенную, как в непробиваемом сейфе, дверь камеры, и квадратное окошечко в двери с откидывающимся внутрь подносом — окошечко, сквозь которое меня кормили, и тяжелый звон ключей, и — ночью — внезапный свет в глаза в минуту самого крепкого сна. Будят светом, чтобы вести на допрос. Вваливаются в камеру двое. Идешь с ними. Металлические лестницы в полутьме напоминают декорации в спектакле Мейерхольда.

Запомнился круглоголовый, наголо, по-солдатски, обритый деревенский паренек по фамилии Леонов. Запомнила я и того начальника отдела с многообещающей фамилией Райский, к которому однажды ночью меня отвозили со Шпалерной на Гороховую (мягкие щегольские сапожки, расхаживающие по пушистому ковру). Запомнился навсегда и белый жирный червь: он выполз из разломленного куска хлеба прямо на металлический столик в камере».

7 декабря 1926 года Л. К. Чуковская дала подписку под обязательством выехать в Саратов не позднее 15 декабря и получила удостоверение для проезда. 15-го она выехала в Саратов, а 20 декабря Саратовский губотдел ОГПУ поставил в известность Москву и Ленинград 0 том, что Чуковская прибыла на жительство и взята на учет. 22 декабря Лидии выдали справку на проживание в Саратове до 1 апреля 1927 года. Впоследствии справку продлевали до 1 июля, а затем до 1 октября 1927 года.

«Папины знакомые подыскали для меня в Саратове комнату на одной из центральных улиц, в квартире у старика и старушки, да еще «с полным пансионом». Так что ехала я будто не в ссылку, а в санаторий».

Саратов встретил ссыльную далеко не так ласково. Поезд прибыл вечером, Лида дотащила желтую деревянную коробку, служившую ей чемоданом, до искомого дома часов около десяти. Опрятные каменные двух- и трехэтажные домики казались приземистыми между буграми снегов: снег вверху, на крышах, сугробы внизу, вдоль стен до половины окон. Ни одно окошко не светит, и ни один фонарь не горит, но от снега светлым-светло. Сначала хозяева встретили девушку радушно: чистая, уже расстеленная на ночь постель, горячий чай. Но узнав, что студентка приехала в ссылку, квартировать отказались.

Пришлось ночевать на вокзале в зале ожидания на деревянном диване, с деревянной коробкой под головой вместо подушки.

«Поезд, мчавшийся из Ленинграда в Саратов, доставил меня в другую среду. В Саратове соприкоснулась впервые. Теперь я уже знаю, сколько бы лет я ни прожила в Саратове, стена между мною и остальным населением никогда не разрушится».

Поначалу Чуковская устроилась у семейной пары, снимавшей избу на спуске к Волге. Изба не отапливалась, там стоял такой мороз, что к утру внутренние щели между бревнами затягивало ледком. «Спала я на топчане, завернувшись в пальто, и клала на ноги, в качестве дополнительного обогревателя, кошку». Лидия нашла квартиру в центре города, на Большой Казачьей, в семье Афруткиных (вдова с двумя дочерьми). Ее арендованный угол стоил 45 рублей: стол, стул и кровать в комнате, где жила младшая четырнадцатилетняя дочь.

«Водопровод, электричество, ванная. Но квартира была коммунальная: узнав, что я из числа ссыльных, взбунтовались жильцы. Выручила меня опять-таки товарка по несчастью: оказалось, что в соседнем доме живет некто Наталия Н, высланная из Москвы в Саратов за преступное дворянское происхождение. Узнав от кого-то о жилищных моих затруднениях, она прибежала к Афруткиным с неотразимым доводом: «Вы ведь знаете, я здесь в ссылке уже целых три года, и у меня ни одного обыска»… Афруткина пустила меня к себе». Саратовский городской совет всех ссыльных исправно заносил в списки с указанием их адреса жительства. В 1926-1928 годах в списках упоминается Чуковская (Большая Казачья, 37).

На нынешней Большой Казачьей еще сохранились такие кирпичные двухэтажные домики с узорчатой лепниной на фасаде. А в доме N 37 даже деревянная парадная дверь с набитыми рейками, а между высокими окнами — ниши в виде пишущей ручки с пером.

Запомнила Лидия Чуковская одного из руководителей в саратовском управлении ГПУ Нестерова, куда ходила «отмечаться» каждый понедельник. Это был молодой человек лет тридцати пяти, щеголеватый, красивый, в вышитой, выглаженной украинской рубашке, весь пропахший одеколоном. «Я не сразу сообразила, что он попросту тяжело обременен безделием и ему охота разглядеть, что это за птица — ленинградская барышня с такой известной фамилией». Имя Чуковской так приглянулось городским властям, что ее вставили в список «лишенцев» даже к выборам 20 октября 1930 года, когда у нее давно закончился срок ссылки и ее не было в Саратове.

В Саратове Лидия Чуковска была дружна с семьей профессора психологии Августа Адольфовича Крогиуса. «Они прелестные люди, — писала она отцу о Крогиусах, — редкой доброты, сияющей. Все семейство как будто специально организовано для оказания помощи окружающим».

ГПУ аккуратно отбирало у каждого ссыльного паспорт и взамен выдавало справку, лишавшую человека права на ученье и труд.

Только однажды посчастливилось ссыльной Чуковской поработать стенографисткой — в апреле 1927 года на съезде Советов, где выступал Анатолий Луначарский. «Я стенографировала на саратовском съезде Советов заключительное слово Луначарского, — вспоминала она. — Во время съезда он часто взглядывал на меня в упор, но не узнал или не захотел узнать. Корней Иванович, идя к нему однажды по своим некрасовским делам, взял с собою и меня…».

«Мне казалось, в Саратове душа моя изнемогает в разлуке с Ленинградом, — писала Лидия Корнеевна. — Стоит мне попасть обратно в родной город, и я тотчас же «разберусь и пойму».

Зимою Саратов украшен сугробами, завален сияющим снегом. Летом — жара и пыль. «Бывало, после знойного, пыльного дня, после метанья по урокам и возни с расшифровкой очередных скучнейших стенограмм — вечером отправлялась я на Волгу. Ниже, ниже со спуска; под конец, на крутизне, ноги уже сами бегом бегут. В городском саду наверху наяривает духовой оркестр, а внизу, на Волге, ежевечернее летнее празднество огоньков, огонечков, огней. Они движутся, сближаются, переплетаются, догоняют друг друга. Зеленые юркие огоньки лодок; зеленые плавные огни на высоких мачтах плотов; зеленый и красный, зеленый и красный, зеленый и красный вращающийся огонь буя. Я вставляю уключины в гнезда, весла в уключины. Старик багром отпихивает мою лодку подальше, я отпихиваюсь веслами от стада бьющихся на привязи лодок — и вот оно, счастье: мерные взмахи рук, запах воды, дерева, каната, мелкие волнишки, бьющиеся о борт. Лечу! Лететь — лети, а гляди в оба. Это тебе не морской простор в Куоккале и не пустынность Невы, тут на реке толкотня. Беззвучно и медленно плывут над водою высокие огни переправы: переправа в Покровск. Плоты на Покровск. Это — в вышине, а внизу, чуть-чуть выше воды, зеленые светлячки лодок».

Однажды летом Лида совершила серьезное нарушение режима: перемахнула на другой берег Волги, чтобы взглянуть на город Покровск (в будущем Энгельс, столицу Автономной республики немцев Поволжья). Побывать там стоило: аккуратные садики, домики под черепичными крышами, цветы, чистота и немецкая речь. «Никто моего «побега» не заметил».

Спустя 11 месяцев после приезда в Саратов Лидия Корнеевна вернулась в Ленинград.

Преданное гласности письмо председателя КГБ Ю. Андропова в ЦК КПСС от 14 ноября 1973 года: «Антисоветские убеждения Чуковской сложились еще в период 1926-1927 годов, когда она принимала активное участие в деятельности анархистской организации «Черный Крест» в качестве издателя и распространителя журнала «Черный набат». За антисоветскую деятельность Чуковская тогда была осуждена к трем годам ссылки, но после вмешательства отца досрочно освобождена от наказания. Однако Чуковская своих взглядов не изменила, лишь временно прекратила открытую враждебную деятельность».

Валерий Ганский