Сарра Бабенышева
Слово о Лидии Чуковской

Бостонское время / 31 мая 1995 года

Лидия Корнеевна Чуковская не была ослеплена временем, не принимала ничего на веру, как это свойственно было многим из нас, ее современников. Так сложилась ее жизнь. В молодости, в 1927 году, в поисках мировоззрения, она посетила собрание эсеров1. Ни симпатии, ни доверия к ним она не испытала. Но была арестована, узнала, что такое следствие, тюрьма, ссылка. Выслали ее в город Саратов — найти жилье, работу — все оказалось трудным человеку, у которого не было общего языка с эсерами, а их в ту пору было немало в Саратове2. Но то были времена вегетарианские. Спустя полтора года Лидия Корнеевна возвратилась в Ленинград, а через несколько лет стала работать в редакции Маршака. Об этой редакции написали многие — Е.Л. Шварц, А.И. Пантелеев, Лидия Корнеевна в своей книге «В лаборатории редактора» и совсем недавно появился очерк Александры Любарской «За гранью прошлых дней» («Нева», 1995, №2). Основой работы редакции были поиски талантов среди людей, часто прежде не работавших в литературе. Там помогали авторам выявить их знания, одаренность, а не навязывали свое отношение к материалу, что у нас связано обычно со словом «редактор».

И в воздухе редакции царил талант, искрометные шутки летали от стола к столу. Любарская приводит шуточные стихи той поры и среди них строки Олейникова о Лидии Корнеевне:

Лидочка, Лидочка, ваше кокетство
Надо бы по-при-дер-жать.
Вы применяете средства,
Коих нельзя применять.

Вся эта атмосфера рухнула в конце 1934, а в 1937 году редакция перестала существовать — большинство ее авторов было арестовано. Время не принимало талант, а сосредоточие талантов воспринималось чуть ли не как угроза строю.

Один из авторов редакции, позднее попавший в расстрельные списки, привез из поездки на север песню:

И скучно мне,
И грустно мне,
Что денег не,
Что денег не.
Что все товарищи в тюрьме,
Как грустно мне,
Как скучно мне.

Бедой для Лидии Чуковской был разгон редакции, арест друзей, трагедией — арест, а затем расстрел мужа, Матвея Петровича Бронштейна. О нем прекрасно написал в предыдущем номере газеты Геннадий Ефимович Горелик. То, что Лидия Корнеевна ушла от тюрьмы, было чудом. «Бежать из Ленинграда мне на моем веку довелось дважды: в феврале 1938 и в мае 1941», — пишет она в предисловии к книге «Записки об Анне Ахматовой» (Москва, Книга, 1989). Бегство и было спасением. В 1938 году, когда в квартире Лидии Корнеевны проходил обыск, она, стоя у окна поезда, не знала об этом, но понимала, что это должно произойти3. Киев, где жили родители Матвея Петровича, и Ялта — скрыли ее от властей, и лишь тогда, когда было получено письмо от Корнея Ивановича «Петр Иванович (условное наименование НКВД) остепенился, вошел в ум и больше не зарится на чужих жен», Лидия Корнеевна вернулась в Ленинград.

Но «Петр Иванович» ненадолго «вошел в ум». В 1938 году Лидия Корнеевна написала «Софью Петровну» — повесть о событиях 1937 года. «В своей повести я попыталась изобразить такую степень отравления общества ложью, какая может сравниться только с отравлением армии ядовитыми газами», — пишет она («Процесс исключения», Москва, 1990).

Судьба «Софьи Петровны» тоже не обошлась без чудес. «Я пригласила к себе восемь человек, — пишет Лидия Чуковская, — девятый явился незваный, почти против моей воли. Нет, он не был предателеми не побежал в Большой Дом докладывать, но он был болтлив. Он рассказал кому-то интересную новость, а кто-то еще кому-то, и в конце 1940 года новость в искаженном виде «по цепочке» проникла туда, там стало известно, что у меня хранится некий «документ о тридцать седьмом», как именовал «Софью Петровну» следователь, вызывавший на допрос далеких и близких» (Лидия Чуковская, «Записки об Анне Ахматовой», т. I). И начались поиски «документа» и поднадзорная жизнь Лидии Корнеевны. Спастись можно было лишь вновь бегством. Но после трех обысков и конфискации имущества для «Софьи Петровны» надо было найти надежное убежище. Единственный экземпляр — толстую школьную тетрадь — Лидия Корнеевна оставила другу.

Через полтора месяца началась война. Лидия Корнеевна оказалась в Чистополе, затем в Ташкенте, и там узнала, что друг умер от голода во время блокады. Казалось, что в блокаде погибла и «Софья Петровна». В стихах Лидии Корнеевны есть строки:

«Я рад, что Вы еще в тепле», —
Мне друг мой написал.
Теперь мой друг лежит в земле,
И как мне холодно в тепле,
Когда б он знал4.

Но произошло еще одно чудо. Накануне смерти друг передал тетрадь сестре, та — выжила, и «Софья Петровна» вернулась к автору5. Но к читателю она пришла вначале из Самиздата, потом из Парижа, где была издана в 1965 году. В Москве после XX съезда все попытки ее издать оказались тщетными. Даже по суду с «Советским писателем» Лидии Корнеевне выплатили деньги, но издать — не издали. Париж, Нью-Иорк, а мечта автора увидеть книгу изданной в Советском Союзе осуществилась лишь сорок восемь лет спустя после того, как повесть была написана. «Софья Петровна» появилась на страницах журнала «Нева», а затем вышла отдельным изданием. Судьба Лидии Корнеевны, как и судьба «Софьи Петровны», словно созданы для страниц детективного романа, но нет человека, более далекого от этого жанра, чем Лидия Чуковская.

Повесть, роман, публицистика, поэзия — вот поле ее деятельности.

Когда, почти год спустя после смерти Сталина, в «Литературной газете» была опубликована статья Чуковской о благополучных сюжетах, сюсюканьи, а по сути — лжи в детской литературе, всеобщую известность приобрела эпиграмма Раскина:

Не день сегодня, а феерия,
Ликует публика московская:
Открылся ГУМ, закрылся Берия
И напечатана Чуковская.

Мытарства жизненные — ссылка, обыски, бегства, гибель близких, мытарства книг — их издавали на Западе и отклоняли у себя на родине. Имя автора годами не появлялось в печати, на него даже ссылаться было нельзя6. После смерти Корнея Ивановича Чуковского в воспоминаниях о нем запрещено было упоминать имя Лидии Чуковской — не было у него такой дочери. Что же держало в жизни Лидию Корнеевну, влекло ее ежедневно к столу, чтобы писать, выполнять свой «урок», как она это называла? Прежде всего — поэзия. «Я музыкой жива», — сказала она в стихах. Для нее нет соединительного союза жизнь и поэзия, для нее поэзия — жизнь. «Записки об Анне Ахматовой» в издании «Книга» и в «Неве» — это новый вид документальной прозы, где на сцене поэт и его судьба, а за сценой — гул времени, факты, люди, книги, документы. И этот гул слышен далеко, он сопровождает поэзию. Поэзия Ахматовой, Пастернака с ней постоянно, как и стихи Марии Петровых, Владимира Корнилова, Давида Самойлова, Семена Липкина.

Об отношении поэтов к Лидии Чуковской свидетельствуют чрезвычайно интересные «Поденные записи» (из дневников) Давида Самойлова («Знамя», 1995, №№2,3)». 2-го виделись с Л.К. Ею можно только восхищаться. Это образец, всегда укрепляющий и всегда возвышающий».

Об этом свидетельствуют и открытые письма Лидии Чуковской и работы о Герцене. Потребность вмешаться в жизнь, растолкать души людей. В книжке «Открытое слово» (Нью-Йорк, Издательство Хроника, 1976) в письме Михаилу Шолохову — автору «Тихого Дона» — Лидия Корнеевна пишет: «Дело писателей не преследовать, а вступаться». И она вступается за тех, кого преследуют: за Даниэля и Синявского, Гинзбурга и Галанскова, Сахарова, Солженицына и мало кому известную Рейзу Палатник, осужденную за чтение поэмы «Реквием» Ахматовой, открытых писем Лидии Чуковской, стихов Мандельштама и др.

Когда в 1974 году Лидию Корнеевну исключали из Союза писателей, это не было для нее трагедией, много лет ее не печатали, но желание и умение вести бой с людьми, лишенными совести, заставило ее пойти на заседание секретариата. И это бой она выдержала. Об этом книга «Процесс исключения». Я не стану приводить слова Катаева, Барто, Рекемчука, Наровчатова — они все вели себя постыдно. В секретариате, затеявшем этот спектакль, царила уверенность, что все пройдет быстро, но Чуковская не дала им этой возможности, она была верна себе, говоря: «Чем будут заниматься исключенные? Писать книги… Что будете делать вы? Писать резолюции… С легкостью могу предсказать вам, что в столице нашей родины, Москве, неизбежны: площадь имени Солженицына и проспект имени Сахарова». Кто-то из присутствующих сказал: «И переулок Максимова!» Громкий хохот. Чуковская мгновенно среагировала: «И тупик Юрия Яковлева!»

Заседание секретариата было задумано в двух действиях. Исключение Чуковской и прием новых членов в Союз писателей. Первое действие затянулось, КГБешник, охранявший двери, чтобы никто не проник на заседание, сказал: «Отчаянно сражается». А Зоя Крахмальникова, которая должна была быть участником 2-го действия (ее должны были принять в Союз!), сказала: «Лидию Корнеевну исключают, а меня будут принимать? Нет, я уйду».

В книге «Процесс исключения» Чуковская пишет о чувстве братства, которое держит людей: «У каждого есть брат, любящий, правдивый, строгий, смелый. Он не покинул нас, и, если мы окажемся того достойны, — не покинет… Научимся видеть в темноте — братство рядом». О том, каким верным другом была Лидия Корнеевна, пишет Давид Самойлов. Он разослал сорока адресатам поэму «Беатриче». Ответила, и мгновенно, одна Чуковская. «Какая хорошая, точная, умная и наивная», — пишет Самойлов («Знамя, №3, стр.149). Мне хочется сказать вслед за ним: «Какая хорошая, точная, умная и, может быть, и наивная. Что ж, если в 88 лет человек сохраняет наивность — это прекрасно».

Сарра Бабенышева

Комментарии Л.К. Чуковской из архива Е.Ц. Чуковкой добавлены авторами сайта. Автографы Л.К. Чуковской расшифрованы авторами сайта.

1. Кружок я посетила не эсеров, а не знаю какой; печатники; (м.б. — анархисты?).

2. В Саратове не давали ссыльным работу не эсеры!

3. Когда я была в Москве, хлопоча о Мите, — в феврале 38г., за мной пришли с ордером на мой арест. Обыска не было. Г.И. [Герш Исаaкович Егудин]мне дал знать, и я уехала в Киев к Бронштейнам. Беглых жен вообще не искали.

4. Стихи «мой друг лежит в земле» написаны не Гликину, а Н.Д., Коле Давыденкову, который оказался жив (в плену у немцев, потом у нас) — см. «Архипелаг» о нем.

5. Гликин умер от голода в Ленинграде. Перед смертью принес тетрадь сестре.

6. Мое имя запрещено было для печати в 72 году.