Евгения Щеглова
По ней равнялась вся интеллигенция

Хэсэд Шалом, № 4(28) / сентябрь 2000

Она была не просто дочерью талантливейшего, всеми любимого, знаменитого Корнея Ивановича Чуковского. Не просто женой выдающегося физика Матвея Петровича Бронштейна. И не просто прекрасной писательницей, автором повестей «Софья Петровна» и «Спуск под воду», книги «В лаборатории редактора» и множества высокоталантливых статей — критических, публицистических, всегда взволнованных и страстных. Хотя для того, чтобы вспомнить о ней сегодня, вполне хватило бы и этого.

Она была человеком немыслимой, невероятной совестливости. Поразительного, совершенно неженского мужества. В любые, самые тяжелые времена, когда люди и от себя-то прятали собственные свои мысли, она ничего не боялась. Она вступилась за Пастернака, когда его исключали из Союза писателей. Она — вместе с Корнеем Ивановичем — дала приют гонимому Солженицыну, и он в их даче в Переделкине мог спокойно работать. Она, узнав, как и все остальные, о подлом выступлении вёшенского «помещика» на каком-то съезде с призывом расправиться без суда и следствия с Синявским и Даниэлем, оказалась единственной, кто не побоялся выступить с открытым письмом, стыдящим русского писателя, призывавшего — какой позор! — не к милосердию, а к жестокости. Письмо, конечно, не было опубликовано в печати, но о нём знала вся интеллигенция. Она всегда была самым верным и преданным другом Анны Ахматовой, и книга ее с дневниковыми записями конца 30-х — середины 60-х по сей день есть самый пронзительный документ, рассказывающий о жизни гениального поэта. Пожалуй, нет ни единой статьи об Анне Ахматовой, в которой авторы ее не ссылались бы на «Записки» Лидии Чуковской.

Я помню, как в конце 70-х руководитель моей институтской дипломной работы о Самуиле Яковлевиче Маршаке, работы, в которой упоминалось имя Лидии Чуковской (ведь в 30-е годы она работала в редакции Маршака в Ленинграде и позже написала воспоминания о том времени — «Редактор Маршак»), сказал мне: о ней не надо писать. Почему, удивилась я? А потому, пояснил он, что Лидия Корнеевна уехала в США…

Бедная Лидия Корнеевна тогда и подумать не могла о том, чтобы куда-то уехать. Она была очень пожилой, полуслепой женщиной, читать она могла только сквозь сильнейшую лупу, и верные друзья постоянно посылали ей лекарства, а также фломастеры, которыми она только и могла писать. Негласные указания не упоминать ее имя исходили известно откуда, и оттуда же шла откровенная ложь об ее отъезде.

Да что там такая мелкая ложь! На фотографиях начала века (а родилась Лидия Корнеевна в 1907 г.), где изображена была семья, тщательно ретушировалось ее лицо — с тем, чтобы она из дочери его превратилась в неизвестного никому ребенка. Из «Чукоккалы» изъяли рисунок Вл. Маяковского, на котором Лиде Чуковской было всего-то восемь лет. Никаких упоминаний о том, что у Корнея Ивановича было четверо детей, среди которых второй ребенок — Лидия, не допускалось. Еще бы — к тому времени, т. е. к середине 70-х, Лидию Корнеевну исключили из Союза писателей, вслед за Владимиром Войновичем, Львом Копелевым и Владимиром Корниловым.

А она писала обо всем этом в своей статье «Процесс исключения», позже ставшей книгой. И об этом тоже знала вся интеллигенция.

Да уж, чем-чем, а покладистостью характера Лидия Корнеевна никогда не отличалась. Ни покладистостью, ни склонностью к компромиссам, на которые нет-нет да шел старший ее брат, писатель Николай Чуковский. Узнав о том, что на собрании Союза писателей, где шло немыслимое по жестокости унижение гениального Пастернака, Николай Корнеевич выступал с «гневными словами осуждения», она порвала с братом, и в дальнейшем их прежде теплые отношения так и не возобновились.

Это сегодня имя Николая Чуковского понемногу забывается, а в память Лидии Корнеевны несколько лет назад в доме на Загородном проспекте, где жила она и Матвей Петрович Бронштейн, открыли мемориальную доску. Да ведь и повести ее, предельно честные, тоже не забываются… Ее «Софья Петровна» — это первое прозаическое произведение о 1937-м годе, точнее, о всеобщем страхе, поразившем страну, написано было буквально по горячим следам — в 1938-м. Как уцелела тогда Лидия Корнеевна, как сохранилась рукопись — сказать невозможно. В блокаду тетрадь с рукописью спас верный друг Лидии Корнеевны — Герш Исаакович Егушин, добрый «Геша»*, спрятавший тетрадь в квартире у друзей, тоже надежных и верных. Чтобы спасти рукопись, он, чуть живой, шел через весь блокадный город…

Обычно, вспоминая Корнея Ивановича Чуковского и его семью, мемуаристы как бы вскользь говорят о его жене — Марии Борисовне, урожденной Горнфельд. А Лидия Корнеевна никогда не забывала теплым словом вспомнить свою мать, на долю которой выпало похоронить младшую дочь, Марию, Мурочку, умершую в одиннадцатилетнем возрасте от тяжелейшего туберкулеза, и узнать о том, что средний сын — Борис — пропал без вести под Москвой в 1941 г. Она так никогда и не узнала, где же находится могила сына, да и была ли могила вообще?..

С портрета начала века на нас смотрит лицо поразительной красоты — лицо «Машеньки», как называл ее Корней Иванович, юной Марии Борисовны, в которую когда-то пламенно влюбился Владимир Маяковский.

А на долю самого Корнея Ивановича выпало, вдобавок к этому, похоронить и Марию Борисовну, и сына Николая. Но до самых его последних дней с ним рядом находилась его дочь, его вернейший друг, его помощница, его спутница, единственная из его детей, кто провожал его в 1969-м в последний путь, — Лидия Корнеевна, не вспомнить о которой сегодня — просто невозможно.

Евгения Щеглова

* Двойная ошибка автора статьи — рукопись повести «Софья Петровна» сохранил во время войны И.С. Гликин, а не Г.И. Егудин. Фамилия упоминаемого автором друга Л.К. Чуковской Егудин, а не Егушин, как написано в статье (прим. авторов сайта).