Николай Чикишев
По ту сторону

Chukfamily.ru / 11.06.2017

В рамках проекта “Последний адрес” на фасаде дома № 47 по бульвару Радищева в Твери была установлена мемориальная табличка. “Здесь жил кредитный инспектор Дмитрий Петрович Данилов”. Этот крохотный металлический прямоугольник провисел несколько месяцев – 13 февраля 2016 года табличка исчезла.

Кому она мешала – неизвестно, но это событие заставляет задуматься. Дмитрий Петрович Данилов был расстрелян в 1937 году и реабилитирован во времена оттепели. Как тысячи других ни в чем не повинных граждан, Дмитрий Петрович сгинул в репрессивной машине, вероятно, не понимая всей катастрофы, которая случилась с его соотечественниками.

Память изменчива, и попытка ее реконструкции должны базироваться на неоспоримых свидетельствах тех, кто побывал “там”. Исчезновение артефакта – аналог исчезновения памяти, и если это кошмар, то проще его забыть, не вникая, кого и в каком звании приставили к стенке.

Удивительное безразличие современников к трагедии сталинской эпохи параллельно восторгу от Победы. Такая парадоксальная дихотомия приводит страну к биполярному расстройству – даже слова “праздник со слезами на глазах” понимаются однозначно и подразумевают максимальную жертвенность. Репрессивный мрак подвергнут остракизму, он сидит где-то в массовом бессознательном и всплывает в самых неожиданных местах.

Рефлексия о сгинувших поколениях условно делится на ту и эту сторону проволоки. И если “там” мы находимся с Александром Солженицыным и Варламом Шаламовым, то “здесь” остаемся с Лидией Чуковской и Евгенией Гинзбург.

“Софья Петровна” Лидии Корнеевны – “потерянная” книга. Написанная во времена репрессий, она находится на минимальном расстоянии, когда человек не может сфокусировать взгляд. И подчёркнуто нейтральное повествование фиксирует варианты сожительства со злом. Выражаясь терминами историка Юрия Зарецкого, персонажи придерживаются нескольких стратегий.

Если Наташа Фроленко хочет добиться умиротворения, то Алик Финкельштейн придерживается наступательной позиции. И Софья Петровна держится оборонительно. Все эти стратегии так или иначе соотносятся с террором, персонажи не могут выйти из порочного круга идеологии.

Сама реальность становится идеологизированной: классовое чутье, требование партийной дисциплины, любое действие теперь подотчетно идеологии.  Она выходит за политические рамки и претендует на замену жизни газетными лозунгами.

Опухшие ноги, невыносимый холод, безэмоциональность. Всем управляет очередь, что само по себе есть ожидание развязки. Мучительное ожидание возвращает человека из начала в конец очереди и обратно. Неизвестность связана с желанием добиться справедливости. Справедливость в очереди становится извращенной, Софья Петровна считает очередь частью устоявшегося мира, который также можно найти у Ивана Денисовича. Это советский вариант православного смирения, жизни в предложенных обстоятельствах, которые Софья Петровна не в силах изменить.

Мир глухого и безликого зла надвигается на нее и теперь, окруживший героиню со всех сторон, заглядывает внутрь. Выдуманное счастье от освобождения Коли дает ложную надежду и в то же время окончательно рвет последние связи с реальностью. Жертвенность Софьи Петровны достигает нечеловеческих пределов, ее посещает одна глобальная навязчивая мысль, которую уже невозможно сформулировать.

Последняя встреча с Кипарисовой – это точка, где колючая проволока рвется, и Софья Петровна готова уже сделать шаг в мир Ивана Денисовича. Повествование оставляет неотвеченным вопрос, который можно задавать любым способом. Героиня топчет сгоревшее письмо, заканчивая с этой длинной жизнью. Весь смысл существования скукожился как шагреневая кожа до размеров одной бесконечной очереди.

Стратегии, выработанные Наташей, Аликом и Софьей Петровной, конечно, заведомо провальны. Нельзя уберечься от тотального зла, то есть спастись. Отсутствие малейшей справедливости приводит героев к компромиссу, уступке, и самоубийство или сумасшествие – это молчаливое отчаяние. Николай Липатов сужается до точки в конце недоуменного письма, он горит в строках, теперь уже ставших бессмысленными.

Повесть Лидии Корнеевны – это конспект механизма репрессий. Произведение, написанное непосредственно в годы Большого террора, точно передает зыбкость социального мира. Ощущение болотной тропы сопровождает читателя постоянно. Любой шаг может стать роковым, никто и ничто не может быть гарантией. Всякая договоренность обесценена, и шаткое положение Николая распространяется на всех его знакомых. Мысль становится порочна, она крутится невысказанной и съедает человека изнутри.

Возникает вопрос: а поняла ли Софья Петровна эту мысль? Мы не знаем этого до конца, персонаж скрывается за рамкой выдуманного избавления. И, в отличие от “Одного дня”, ситуация в повести камерная, она не типизирует огромный солженицыновский архипелаг. История началась с описания быта, и горе, пришедшее в семью Липатовых, остается на бытовом уровне. Где взять, что подумали, как же так. Софья Петровна находится в глухом недоумении, выброшенная из советского мира уже навсегда.

Ожидание справедливости заменяется собственной справедливостью. Героиня сама себя награждает вымышленной наградой: она мысленно освобождает своего сына. Это моделирование памяти – точный диагноз всей эпохи террора. Те, кто сгинули, нигде не должны быть упомянуты, власть грубо орудует воспоминаниями людей и заставляет их жить в идеологическом мирке, который непредсказуем. Повесть “Софья Петровна” выпала из написанного времени, и это показательно – не усвоив уроки репрессий, мы не хотим знать о людях, катастрофе и последних адресах. Память податлива и хрупка, разрушить ее намного проще, чем сковырнуть табличку со стены. И Лидия Корнеевна, будь жива, этому бы не удивилась.

Николай Чикишев