Н.А. Александрова
«Мемориальная» проза и документальные свидетельства: о повести Л.К. Чуковской «Софья Петровна»

История и литература: материалы всерос. научной конференции С-Пб 23 октября 2015 / 2017

Юрий Карякин в своем дневнике написал о прозе Лидии Корнеевны Чуковской, что она «мемориальна, удивительно и точно художественна»1. Но любая «мемориальность» не может существовать без подлинности, принадлежности кому или чему-либо. Мы знаем о таких понятиях, как «мемориальные места» и «мемориальные предметы», зададимся вопросом: возможно ли существование «мемориального художественного произведения»? В прямом значении слово «мемориальный» значит «памятный» (от латинского «memoria»). Следовательно, «мемориальное» — это думы о памяти, увековечивание памяти.

В прозаическом наследии Лидии Чуковской повесть «Софья Петровна» занимает особое «мемориальное» место. Здесь подлинно не только место действия и предметы материального мира, — здесь подлинно само время.

Конечно, художественное произведение, подразумевает некую долю вымысла. Случается и так, что прочтение повести или рассказа толкает на изучение, однако «Софья Петровна» содействует не просто изучению, но и осязанию, помогает восприятию и пониманию одной из сложнейших тем в истории нашей страны.

Повесть Л. К. Чуковской была написана в Ленинграде зимой 1939/40 гг. За два года до появления этого текста, летом 1937-го, был арестован муж Лидии Корнеевны — физик-теоретик Матвей Петрович Бронштейн2. Конец 1930-х годов Лидия Чуковская провела в тюремных очередях и попытках выяснить судьбу мужа. Вольно и невольно общаясь с подобными ей, она была обескуражена тем, как большинство людей воспринимают случившееся со своими близкими, поражена неспособностью многих адекватно воспринимать реальность происходящего.

Позже Л. К. Чуковская писала об этом времени: «Я хотела написать книгу об обществе, поврежденном в уме; несчастная, рехнувшаяся Софья Петровна отнюдь не лирическая героиня; для меня это обобщенный образ тех, кто всерьез верил в разумность и справедливость происходившего»3.

Читая и перечитывая эту повесть, изучая не предназначенные для печати дневники современников Л. К. Чуковской, хотелось найти наиболее яркое документальное свидетельство о социальной атмосфере тогдашнего общества и сравнить его с художественным текстом.

В начале 2015 г. в интернете появился проект «Прожито», посвященный дневниковым записям XX в.4 (пользуясь случаем, хочется поблагодарить создателя сайта М. Мельниченко и всех его помощников).

Пользователи ресурса могут ознакомиться с дневниками советской эпохи и благодаря хорошо продуманной поисковой системе, изучить и сопоставить документальные свидетельства из разных источников, отыскать те или иные сведения о конкретных событиях.

Подчеркнем, что сетевой ресурс «Прожито» регулярно пополняется новонайденными дневниковыми записями и аккумулирует свидетельства не только известных личностей, но и обычных людей — трудящихся, учителей, школьников и т.д.

Получив доступ к подобному кладезю информации, появилась возможность хронологически последовательно сравнить повесть Лидии Чуковской с дневниковыми записями 1937-1938 гг.

Во время изучения многочисленных дневниковых записей, был обнаружен дневник, ставший неопровержимым доказательством достоверности событий, описанных в повести. Речь идет о дневнике Юлии Иосифовны Соколовой-Пятницкой.

В процессе чтения оба текста — и повесть, и дневник — непрерывно звучали как своеобразное «двухголосье». Временами было даже не вполне ясно, кому принадлежит тот или иной голос.

Временные рамки событий, происходящих в повести Лидии Чуковской, отчетливо просматриваются по тексту и охватывают два периода:

  • 1933-1934 гг.
  • конец 1936-первая декада 1938 г.

Из дневника Ю. И. Соколовой-Пятницкой сохранилось 38 записей: 5 — за 1937 г. и 33 — за 1938 г.

Между двумя текстами имеется серьезное отличие: события «Софьи Петровны» происходят в Ленинграде, а события, описываемые в дневнике Ю.И. Соколовой-Пятницкой, в Москве. Правда, при чтении этих двух текстов читателю вполне может показаться, что перед ним один и тот же город, одна и та же тюремная очередь.

Дневник Соколовой-Пятницкой:

«25 февраля 1937 года.

Тюремная очередь тяжела. Народу много, все время стоишь и слушаешь. Воздух спертый, и специфический тюремный запах, как прежде запах казарм.

Что я слышала? Я потеряла свою очередь (то есть свое место), потому что женщина, которую я заметила, ушла, а я отходила, чтобы опереться о стол возле привратницы, у которой ключ от входной двери в тюрьму.

Маленькая группа: две пожилых женщины. Одна очень измучена, плохо одета, другая полная, спокойное лицо (спокойное терпение) и одета неплохо. И третья — совсем девочка, хорошенькая. Из-за нее-то я и подошла к этой группе. Оказалось, все три — латышки. Как, что я слышала? Во-первых, что все латыши, как правило, арестовываются. Я вмешалась, указав на тех, кто не арестован (из известных мне), когда девочка назвала несколько фамилий еще не арестованных и сказала, а остальные из занимавших ответственные посты уже арестованы. Сказала, что клуб латышский закрыт, что последним был взят преподаватель русского языка, что все «пролетарские» арестованы. … Я просила ее говорить тише, или лучше вообще не говорить. На что она мне сказала: «Об этом уже все знают, знает… Москва» …»5.

А вот события того же февраля в повести «Софья Петровна».

«И вдруг вся толпа кинулась бежать. Софья Петровна побежала со всеми. Громко заплакал ребенок, повязанный шарфом. У него были кривые ножки, и он еле поспевал за матерью. Толпа свернула на Шпалерную. Софья Петровна издали увидала, что маленькая дверь возле железных ворот уже открыта. Люди протискивались в нее, как в дверь трамвая. Втиснулась и Софья Петровна. И сразу стала: идти дальше было некуда. В полутемной прихожей и на маленькой деревянной лесенке толпились люди. Толпа колыхалась. Все разматывали платки, расстегивали вороты, и все пробирались куда-то: каждый искал предыдущий и последующий номер. А сзади все напирали и напирали люди. Софью Петровну крутило, как щепку. Она расстегнула пальто и вытерла платком лоб.

Переведя дыхание и привыкнув к полутьме, Софья Петровна тоже принялась отыскивать нужные номера: 343 и 345. 345 был мужчина, а 343 — сгорбленная, древняя старуха. «Ваш муж тоже латыш?» — спросила старуха, подняв на Софью Петровну мутные глаза. «Нет, почему же? — ответила Софья Петровна. — Почему именно латыш? Мой муж давно умер, но он был русский».

— Скажите, пожалуйста, а у вас уже есть путевка? — спросила у Софьи Петровны старушка-еврейка с серебряными волосами — та, которая заговорила с ней на набережной.

Софья Петровна не ответила. Она ничего не понимала здесь. Женщина, лежащая на лестнице, теперь какие-то глупые вопросы о латыше, о путевке. Ну при чем тут путевка? Ей казалось, что она не в Ленинграде, а в каком-то незнакомом, чужом городе…»6.

Обе женщины, одна — реальная, а другая — вымышленная, имеют схожие биографии и черты характера.

Юлия Иосифовна Соколова-Пятницкая — жена революционера и члена Коминтерна7 — накануне трагических событий имела крепкую семью, двух сыновей и располагала всеми, полагающимися ей, социальными привилегиями. Она родилась в Курске в 1898 г. и по материнской линии принадлежала к обедневшему дворянскому роду. Отец ее — священник, лишенный сана за женитьбу без разрешения церковных властей. В юности Юлия Соколова сдружилась с соседом по имению, молодым юнкером Михаилом Тухачевским8, который сыграл существенную роль в ее жизни.

Ко второй половине 1930-х годов Юлия Иосифовна успела поработать учительницей начальных классов, поучаствовать в Первой мировой войне, побывать замужем за генералом русской армии, попасть в политуправление армии Фрунзе9 и послужить в разведотделе 5-й армии под командованием Тухачевского. После провала разведывательной операции и тяжелой болезни, попала в Москву, где и познакомилась со своим будущим вторым мужем — Осипом Пятницким. Впоследствии она поступила в Московский механико-машиностроительный институт имени Н.Э.Баумана, по окончании которого работала инженером в проектном институте.

На рубеже 1920-1930-х годов семья Пятницких поселилась в знаменитом «Доме на набережной»10.

Летом 1937 г. в счастливой семейной жизни Юлии Иосифовны случилась трагедия. Ее муж Осип Аронович Пятницкий, будучи главой административно-политического отдела ЦК ВКП(б), выступил на Пленуме ЦК ВКП(б) против предложения И. В. Сталина предоставить Н. И. Ежову11 чрезвычайные полномочия для борьбы с «внутренней контрреволюцией». Вслед за этим последовало обвинение в принадлежности Пятницкого к троцкизму, и он был арестован. В обвинительном заключении говорилось о создании Пятницким троцкистской антисоветской организации в партиях Коминтерна и в подготовке террористического акта против Л. М. Кагановича12.

По приговору Военной коллегии Верховного суда СССР И. А. Пятницкий был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян 29 июля 1938 г.13

После ареста мужа Ю. И. Соколова-Пятницкая была выселена из квартиры, лишена всех привилегий и уволена с работы. Именно к этому времени и относятся записи в дневнике, где она пытается разобраться как в окружающих ее событиях, так и в действиях знакомых и незнакомых ей людей.

Через полгода после отца был арестован старший сын Пятницких Игорь14, на тот момент ученик 10-го класса, обвиненный в создании молодежной контрреволюционной организации «Дети за отцов». Согласно приговору, Игорь Пятницкий получил пять лет исправительно-трудовых лагерей и был направлен в Долинский концлагерь15.

Осенью 1938 г. Юлию Иосифовну Соколову-Пятницкую с младшим сыном Владимиром выслали в Кандалакшу16, где она работала инженером-экономистом отдела механики на строительстве гидростанции. В октябре того же года арестовали и ее. Во время обыска был обнаружен тот самый дневник, который послужил основой для обвинения ее в антисоветской агитации среди рабочих17.

Ю. И. Соколова-Пятницкая была приговорена к пяти годам исправительно-трудовых лагерей и направлена в Карлаг18.

Младший сын после ареста матери в течение нескольких месяцев жил в семье своего друга, а затем был отправлен в детский дом в станице Вознесенской Краснодарского края19.

Летом 1939 г. у Юлии Иосифовны состоялось свидание с сыном Игорем в одном из отделов Карлага. Позже, после конфликта с лагерным начальством, ее этапировали в Бурминское отделение Карлага и направили на общие работы по строительству Мухтарской плотины. Зимой 1940 г. Юлия Иосифовна Соколова-Пятницкая погибла в лагере.

Героиня повести Лидии Чуковской — ровесница Юлии Иосифовны. Ей около сорока лет, ее муж был известным городским врачом. После его кончины Софья Петровна Липатова была вынуждена устроиться на работу в машинописное бюро. Благодаря своим организаторским способностям и чрезвычайной ответственности она достигла определенных успехов на службе, среди коллег по работе у нее появились друзья, ей стали давать специальные поручения и общественные задания. Но больше всего ее волновали успехи единственного сына — Коли, за короткое время ставшего передовиком производства и с недавних пор работавшего на Урале. К моменту описываемых событий Софья Петровна без драматизма пережила уплотнение своей бывшей квартиры, и волне наладила взаимоотношения с соседями.

Ее плавную жизнь резко изменил «новый» 1937 г.

Надобно сказать, несколько слов о сыновьях двух женщин.

Старший сын Юлии Иосифовны Соколовой-Пятницкой и сын Софьи Петровны — почти ровесники. Игорь Пятницкий готовится к выпускным экзаменам, а Коля Липатов только поступил в институт. Оба — отличники учебы, ответственные, идейные комсомольцы, оба увлечены идеями коммунизма, посещают собрания и осуждают своих «старорежимных» соучеников.

Финал повести Лидии Чуковской и комментарии Игоря Пятницкого к дневникам матери проясняют, что именно те, кого сыновья осуждали и прорабатывали на собраниях, на них и донесли.

Оба текста, и Лидии Чуковской, и Юлии Соколовой-Пятницкой, оказываются своеобразными «посвящениями сыновьям»; обе женщины, и вымышленная, и реальная, без конца размышляют о том, каким же образом с их вполне советскими детьми могла случиться такая беда. Обе ищут какой-то выход, ходят с прошениями «в инстанции», простаивают в тюремных очередях, обе собирают передачи и ведут внутренний монолог.

Дневник Соколовой-Пятницкой:

«25 февраля 1937 года.

Об Игоре узнала, что он там, но ему передача не разрешена. А что это значит, я не знаю. Наверное, вымогают то, чего Игорь не знает, не говорил, не делал. Вымотают у него последние силы. Он уже был измучен за 7 месяцев, у матери нет слов, когда она думает о своем заключенном мальчике…

В мыслях о нем даже себе страшно признаться. Буду ждать, пока есть немного разума и много любви. Но предвижу страшные для моего сердца пытки в дальнейшем. Могут его совсем загубить (физически уничтожить), могут убить в нем желание жизни, могут зародить в нем страшную ненависть, направленную не туда, куда надо (а без ненависти в наше время при двух системах — жить невозможно), — могу я никогда не встретить. Могу его встретить и [не] найти в нем, что растила, что особенно в нем ценила. Могу его встретить физическим и нравственным калекой. Потому что арестовывают того, кого хотят уничтожить…»

«Софья Петровна»:

«И вот наконец перед Софьей Петровной осталось только трое. На всякий случай она тоже приготовила деньги: пусть Коля пока что не стесняет себя. Сгорбленная старуха дрожащей рукой передала в окошечко 30 рублей и получила розовую квитанцию. Она вглядывалась в нее слепыми глазами. Софья Петровна торопливо стала на место старухи. Она увидела молодого, тучного человека, с белым опухшим лицом и маленькими сонными глазками.

  • Я хотела бы узнать, — начала Софья Петровна, согнувшись, чтобы получше видеть лицо человека за окошечком, — здесь ли мой сын? Дело в том, что он арестован по ошибке…
  • Фамилия? — перебил ее человек.
  • Липатов. Его арестовали по ошибке, и вот уже несколько дней я не знаю…
  • Помолчите, гражданка, — сказал ей человек, наклоняясь над ящиком с карточками. — Липатов или Лепатов?
  • Липатов. Я хотела бы сегодня же повидаться с прокурором или к кому вам будет угодно меня направить…
  • Буквы?

Софья Петровна не поняла.

  • Зватъ-то его как?
  • Ах, инициалы? Эн, эф.
  • Нэ или мэ?
  • Эн, Николай.
  • Липатов, Николай Федорович, — сказал человек, вынимая из ящика карточку. — Здесь.
  • Я хотела бы узнать…
  • Справок мы не даем. Прекратите разговоры, гражданка. Следующий!

Софья Петровна поспешно протянула в окошечко тридцать рублей.

— Ему не разрешено, — сказал человек, отстраняя бумажку. — Следующий! Проходите. гражданка, не мешайте работать.

— Уходите! — шептали Софье Петровне сзади. — А то он окошко захлопнет…»20.

Дневник Соколовой-Пятницкой:

«9 марта 1937 года.

Потом я пошла в № 9 спросить, что это значит: «Ему не разрешено?» Чиновник спросил № ордера и сказал: «Ордер наш, не знаю, что это означает». Вот и разъяснил. А старушка-эстонка слышала и спросила, я сказала, она мне посоветовала обратно на Арбат, 37, к прокурору (и сколько их). «Мне 3.03 (ее фамилия тоже на «П»), говорит, скажут», а сама сына никак не найдет: преподаватель немецкого языка, беспартийный, по национальности немец, с высшим образованием. Больше старушка ничего не знает. Настроена очень плохо. Между прочим она мне сказала: «Многие говорят, — так много берут, чтобы работать в концлагерях бесплатно, государству это выгодно». Я увидела, что она под дурным влиянием, но не учитывает, что не всякий, у кого арестован близкий — дурно думает о работе НКВД. Очень мне стало больно. Ну, почему же я среди таких? Ведь я тоже с радостью отдала бы свою жизнь, если бы она кому-нибудь (родине, товарищам настоящим) понадобилась. И вдруг в лагерях таких много. Как противно там жить. Вообще я ничего не знаю о концентрационных лагерях. Как бы узнать…».

Софья Петровна и Юлия Иосифовна схожи в главном.

Они обе до такой степени подвержены страху и социальной пропаганде, что не готовы верить в очевидные вещи. Они убеждены в наличии многочисленных «врагов народа» и в том, что с этими «врагами» необходимо бороться. Про своих сыновей они, конечно же, думают, что на них, скорее всего, либо «плохо повлияли», или кто-то ввел их в заблуждение, а мальчики вовремя не разглядели тех самых «вредителей» в своем окружении. И при всем этом матери надеются, что «справедливый советский суд» вот-вот разберется и дети вернутся домой.

Но их сыновей осуждают в причастности к насильственным действиям против Советской власти.

Софье Петровне сообщают, что сын признался в своих преступлениях. В финале повести деклассированная мать чудом получает от сына письмо, в котором он рассказывает, что признательные показания он дал под пытками.

Юлия Соколова-Пятницкая узнает правду после собственного ареста.

Одно из немногих отличий двух текстов — в описании быта. Юлия Соколова-Пятницкая подробно описывает арест мужа и сына, обыски, выселение из квартиры, пропажу огромного количества вещей. У Софьи Петровны сына арестовывают в другом городе, а потому обыска и изъятия вещей ей удалось избежать.

Неожиданна и пронзительна схожесть финалов обоих текстов.

Психические состояния реальной женщины и вымышленной героини словно бы сливаются, накладываются друг на друга: обе фактически сходят с ума. В сознании той и другой грань между реальностью и иллюзорностью истончается почти до предела.

В случае с Юлией Иосифовной Соколовой-Пятницкой это стирание привело к смерти, судьба же героини Л. Чуковской осталась для читателя неизвестной.

Дневник Соколовой-Пятницкой:

«28 мая 1937 года.

Хорошее лекарство три раза приняла. Голова не болит (работать, правда, не могу), что-то все же нервы напряжены, но наблюдать могла и злилась. Нужно стать совсем нечувствительной. Я думаю, что когда начну работать, — и самообслуживание нужно, и пищу добывать, и готовить — вот когда будет дикая усталость — переживания — отупление. Перестану выбалтывать все, что беспокоит, а может быть, и нет. Сейчас еле влачу жалкое существование, и мало впечатлений. В работе будут трудности, придется сталкиваться с людьми, с какими? Новые факты — содержательная жизнь. И захочется выбалтывать на бумаге — уже привыкла, да и Пятницкого нет.

Он порядочно… от меня наслушался, зато с другими болтать не было никакой потребности, да и не будет, разве только с кем-либо из НКВД. Несмотря ни на что, они ближе…».

«Софья Петровна»:

«Выкинув из кармана письмо на стол, она разделась и села у окна. Темнело, и в светлой темноте за окном уже загорались огни. Весна идет, как уже поздно темнеет. Надо решить, надо обдумать, — но Софья Петровна сидела у окна и не думала ни о чем. “Следователь Ершов бил меня… «Коля по-прежнему пишет «д» с петлей наверху. Он всегда писал так, хотя, когда он был маленький, Софья Петровна учила его выписывать петлю непременно вниз. Она сама учила его писать. По косой линейке.

Стемнело совсем. Софья Петровна встала, чтобы зажечь свет, но никак не могла отыскать выключатель. Где в этой комнате выключатель? Невозможно вспомнить, где был в этой комнате выключатель? Она шарила по стенам, натыкаясь на сдвинутую для уборки мебель. Нашла. И сразу увидела письмо. Измятое, скомканное, оно корчилось на столе.

Софья Петровна вытащила из ящика спички. Чиркнула спичку и подожгла письмо с угла. Оно горело, медленно подворачивая угол, свертываясь трубочкой. Оно свернулось совсем и обожгло ей пальцы.

Софья Петровна бросила огонь на пол и растоптала ногой»21.

Остается только гадать, что произойдет с Софьей Петровной дальше: арест, тюрьма или бесконечное ожидание сына, получившего «десять лет дальних лагерей».

Оба текста, и художественный и документальный, с небольшими различиями в описаниях быта, не только подтверждают все то, что действительно происходило в нашей стране, но и дают возможность взглянуть на происходящее глазами не самостоятельно мыслящего человека, а самого обыкновенного социального «винтика». В данном случае — глазами двух обработанных политпросветом советских матерей.

Однажды Лидия Корнеевна Чуковская записала в своем дневнике, что не считает «Софью Петровну» художественным произведением22. И вместе с тем всю свою жизнь она оценивала эту повесть как самое удачное из всего, созданного ею по законам искусства; самым точным в смысле отражения времени и психологии миллионов людей, которые в это время жили. Это обстоятельство и позволяет образно определить «Софью Петровну» как своеобразный дневник советской матери, облеченный в художественную форму.

Вероятно, именно поэтому тетрадке с рукописным текстом «Софьи Петровны» было суждено скитаться по чужим домам и квартирам, пропадать и воскресать, пережить ленинградскую блокаду и прийти к своему читателю только через полвека после написания. И оказаться единственным прозаическим художественным произведением, написанным о сталинских репрессиях в годы этих репрессий.

Написанным здесь, в России…

Н.А. Александрова

 

Приношу благодарность за оказанную помощь Сергею Васильевичу Агапову и Павлу Михайловичу Крючкову.

[1] Карякин Ю. Память как совесть// Чуковская Л. К. «Дневник — большое подспорье…». М., 2015. С. 10.

[2] Через полгода Матвей Бронштейн (1906-1938) был расстрелян.

[3] Чуковская Л. К. Процесс исключения. М., 2010. С. 8.

[4] Прожито: корпус дневников XX века // prozihito.org (Дата обращения — 25.07. 2016.).

[5] Текст дневника приводится по: Соколова-Пятницкая Ю. И. Дневник // http://prozhito.org/persons/63.— Публикации: Пятницкая Ю. И. Дневник жены большевика. Benson, Chalidze, 1987; Соколова-Пятницкая Ю. И. Из дневника (1937—1938 годы)/ Коммент. И. Пятницкого)// Доднесь тяготеет. М., 1989. Вып. 1: Записки вашей современницы / Сост. С. С. Виленский. С. 263-285.

[6] Чуковская Л. К. Софья Петровна// Чуковская Л.[К] Сочинения: В 2-хт. М.,2001. Т. 1.С.450.

[7] Пятницкий (настоящая фамилия Таршис) Осип (Иосиф) Аронович (Орионович) (1882-1938) — старый большевик, секретарь Московского комитета РКП(б), член Президиума Исполкома Коминтерна и Политической комиссии Политсекретариата Исполкома Коминтерна, член руководства ЦК ВКП(б).

[8] Тухачевский Михаил Николаевич (1893-1937).

[9] Фрунзе Михаил Васильевич (1885-1925).

[10] «Дом на набережной» — комплекс сооружений на Берсеневской набережной Москвы-реки, на Болотном острове, по адресу город Москва, улица Серафимовича, д. 2.

[11] Ежов Николай Иванович (1895-1940).

[12] Каганович Лазарь Моисеевич (1893-1991).

[13] Захоронен — Московская обл., Коммунарка. Реабилитирован в январе 1956 г.

[14] Пятницкий Игорь (1921-1989).

[15] Отделение Карагандинского исправительно-трудового лагеря. Игорь Пятницкий еще несколько раз подвергался арестам: в июне 1941 г. (освобожден в 1946 г.) и в августе 1949 г. с приговором пять лет исправительно-трудовых лагерей, впоследствии он был выслан в Норильск.

[16] Мурманская область.

[17] Текст дневника Юлии Соколовой-Пятницкой сохранился благодаря тому, что был подробно переписан в следственное дело.

[18] Карагандинский исправительно-трудовой лагерь — один из крупнейших исправительно-трудовых лагерей в 1930-1959 гг.

[19] Владимир Иосифович Пятницкий (р. 1925) — руководитель Петербургского отделения общества «Мемориал», автор книг: «Осип Пятницкий и Коминтерн на весах истории», «Заговор против Сталина»; «Казаки в Великой Отечественной войне 1941- 1945 гг.», «Разведшкола № 005. История партизанского движения», «Голгофа: по материалам архивно-следственного дела № 603 на Соколову-Пятницкую Ю.И.» и т. д.

[20] Чуковская Л. К. Софья Петровна… Т. 1. С. 452.

[21] Там же. С.492.

[22] Чуковская Л. К. «Дневник — большое подспорье…». С. 146 (запись от 2 июня 1963 г.)