Мария Майофис
Общество по борьбе с ханжеством: Об одной незамеченной тенденции в литературе 1950-х годов

НЛО, 143 / 2017

Противопоставление «правды» и «лжи» — один из ключевых мотивов литературной критики эпохи «оттепели»1. Особенно жаркими были публичные баталии о том, что такое «правда» и «ложь» («фальшь») в детской литературе: они начались в конце 1953 года и продолжались до начала 1960-х. Линии противостояния, которые наметились в этих спорах, привели к формированию консенсуальных связей между авторами, принадлежавшими к разным кругам и поколениям.

Ключевой фигурой этих идеологических и эстетических битв была Л.К. Чуковская. Источники показывают, что ее статьи и выступления были камертоном не только для оппозиционно настроенных авторов. На тексты Чуковской в эти годы так или иначе ориентировался и официальный истеблишмент. Поэтому насущной задачей становится реконструкция эстетической и политической программы, стоявшей за дихотомией «правда—ложь» в статьях и публичных выступ­лениях Чуковской. Я попыталась сделать это на основании ряда опубликованных и неопубликованных текстов Чуковской и писателей, которые входили в ее окружение.

Моя предварительная гипотеза состоит в том, что программа Чуковской характеризовалась установкой на углубленный психологизм авторского переживания и соответствующее его образное и вербальное воплощение. Целью такого типа литературного письма должна была стать не демонстрация «реализма» или «типичности», но читательское восприятие психологии повествователя и героев как достоверных, соразмерных душевной жизни современного человека или исторического субъекта, каким он представлялся современному человеку. Неизбежной предпосылкой нового «договора» между писателем и читателем мыслилось кардинальное обновление литературного языка, своеобразное «очищение слова». Потенциальным адресатом нового, очищенного языка планировалось сделать все общество в целом.

В своей этапной книге по истории позднесоветского общества Алексей Юрч­ак пишет, что в начале 1950-х годов2 советский идеологический дискурс лишился «внешнего редактора» и поэтому вплоть до периода зрелой «перестройки» уже не функционировал в качестве означающего идеологии, в которую нужно верить. По Юрчаку, пространство жизни советских людей в эти годы разделилось на две сферы: первая предполагала перформативное воспроизведение авторитетного дискурса, в который верить было совершенно необязательно, вторая заключала частную жизнь, в которой можно было реализовывать далекие от официальной идеологии интересы [Юрчак 2016].

Предложенное в книге Юрчака описание позднесоветского периода не учитывает, однако, того вектора развития культуры, который представлен в работах Чуковской и авторов ее круга, и той работы, которая была ими проделана. Речь идет о систематической критике соцреалистической репрезентации, в том числе и ее языкового уровня, и самого представления о единственности репрезентации — во имя достоверности и индивидуализации высказывания, лингвистической и психологической.

Для осуществления намеченной реконструкции взглядов Чуковской чрезвычайно важным представляется обнародовать авторские конспекты нескольких самых известных ее публикаций.

1

24 декабря 1953 года в «Литературной газете» была опубликована статья Лидии Чуковской «О чувстве жизненной правды» [Чуковская 1953а]. Эта публикация стала экстраординарным событием. На страницах главной писательской газеты страны появился текст критика, которого не публиковали там почти двадцать лет. Более того, с начала «антикосмополитической» кампании Чуковскую вообще почти нигде не печатали3. В эти годы «Литературная газета» чрезвычайно редко посвящала передовицы детским книгам. К.И. Чуковский не случайно отмечал в эти дни в дневнике, что статья на первой полосе — «честь небывалая для статей о детской литературе» [Чуковский 2013: 158]. Наконец, существенно, что статья была резко критической (первоначально Чуковская озаглавила ее «Гнилой зуб»). Жесткие обвинения здесь были предъявлены недавнему (1952) лауреату Сталинской премии Валентине Осеевой, автору трилогии о Ваське Трубачеве. Чуковская упрекала Осееву в «неуместных патетических интонациях», «картонных», «бутафорских» изображениях детской дружбы и самого места действия — украинского колхоза, психологической немотивированности поступков героев и авторском «произволе» [Чуковская 1953а]. Двумя другими «антигероями» статьи стали писатели Анатолий Алексин и Яков Тайц.

Тяжелой проблемой советской детской литературы Чуковская объявила «ханжество» — «болезнь опасную и заразительную». Ее последствиями становятся «нарушения художественной правды в литературе и злокачественное лицемерие в жизни». Последнее понятие далее расшифровывается: ханжество «приучает растущего человека закрывать глаза на те стороны действительнос­ти, с которыми он должен бороться… заимствовать чужие, холодные фразы, вместо того чтобы искать собственные слова, — горячие, точные, иногда негодующие» [Чуковская 1953а].

Таким образом, «жизненную правду» Чуковская понимала не как фактографический реализм (в недостатке которого любил упрекать писателей, например, А.М. Горький), но как психологическую достоверность, свидетельство уникальности переживания, наделенное глубоким этическим смыслом. В этом Чуковская вполне совпадала с Ольгой Берггольц, которая в своей статье «Разговор о лирике» обличала стихи целого ряда советских поэтов как психологически недостоверные и поэтому далекие от «правды» [Берггольц 1953].

Как показывают публикуемые нами конспекты выступлений Чуковской, «правда» для нее была синонимична самой возможности изображать социальное зло, общественные и идеологические конфликты. Весной 1954 года в Союзе писателей Чуковская позволит себе еще одно смелое утверждение и набросится на «бюрократов», которые «борются страшным оружием — политической компрометацией того, кто им неугоден». Конечно, речь здесь идет не только о бюрократах, но и, например, об участниках погромных кампаний 1948—1949 годов, не сложивших оружия и после смерти Сталина.

Чуковская прекрасно понимала, что эта позиция в советских условиях была взрывоопасной. В устных выступлениях середины 1950-х ей приходится заниматься «изобретением традиции» и объявить А.С. Макаренко своим предшественником в борьбе с бюрократами и недостойной политической компрометаций противников.

Работа «О чувстве жизненной правды» вызвала бурную и благодарную читательскую реакцию. 1 января 1954 года К.И. Чуковский записал в дневнике: «Статья Лиды о детской литературе все еще гремит. Незнакомые люди звонят, благодарят, поздравляют» [Чуковский 2013: 160]. Анне Ахматовой Чуковская рассказывала, что несколько недель после выхода статьи получала «телефонные звонки, письма и даже телеграммы. Одна: «Перенесите вашу справедливую критику на взрослую литературу». Вторая: «Надо организовать общество по борьбе с ханжеством, вам одной не справиться».

— Это — от кого? — спросила Анна Андреевна.

— Офицер танковых войск» [Чуковская 1997, 2: 82]4.

По-видимому, многие читатели восприняли статью Чуковской как начало серьезного обсуждения проблем не только литературы, но и общества в целом.

Последующие критические публикации Чуковской только увеличивали число ее сторонников и поклонников. После выхода в 1955 году ее статьи, посвященной новой антологии критики детской литературы (текст был написан примерно в том же ключе, что и «О чувстве жизненной правды»), Ю.Г. Оксман прислал Чуковской из Комарово восторженное письмо: «За ужином я “собрал вокруг себя род вече”, рассказывал о Вашей статье, а на следующее утро журнал был уже у всех на руках — читали и обсуждали только Вашу статью» [Оксман 2009].

Как известно из истории словесности и критики этого периода, Чуковская была не первой, кто заговорил об обновлении литературы. В течение апреля 1953—октября 1954 года в советской периодике вышли несколько статей, которые обычно характеризуют как начало или «затакт» «оттепели» в советской литературе [Берггольц 1953; 1954b; Померанцев 1953; Щеглов 1954; Лифшиц 1954]. Их авторы упрекали современную им советскую литературу в фальши, схематичности, в недостатке эмоционального контакта между автором и читателем. Социально-политические причины, приведшие к открытию этих публикационных шлюзов, не исчерпываются ни смертью Сталина, ни предчувствием «оттепели»; даже указание на арест и расстрел Берии тоже будет недостаточным. Важнейшим контекстом всех этих публикаций является так называемая «борьба с лакировкой действительности», подробно описанная Евгением Добренко в его недавней работе [Добренко 2013]5.

Эта кампания была начата 26 февраля 1952 года, когда при обсуждении номинантов на премию своего имени Сталин заявил, что в советской действительности существуют «настоящие конфликты», которые должны «найти отражение в драматургии», иначе «драматургии не будет». Для решения этой задачи, по мнению Сталина, нужны были «новые Гоголи и Щедрины».

Неожиданный поворот диктатора к сатире от еще недавно царившей в литературе «бесконфликтности» — установленной по требованиям того же Сталина — имел сугубо прагматический смысл. Как полагают исследователи, в 1952—1953 годах Сталин планировал новую большую кадровую «чистку», для которой требовалось идеологическое обеспечение [Добренко 2013]6. Оно должно было транслироваться через литературу и театр.

В передовице «Правды» от 7 апреля 1952 года «Преодолеть отставание в драматургии» категорически отвергались драматургические модели, которые еще недавно расценивались как образцовые. Теперь «бесконфликтная драматургия» объявлялась вредной, а ей на смену призывалась новая, которая должна была показать, что в бедах советского общества виновна бюрократия.

Основные положения сталинского выступления и передовицы «Правды» были развиты на XIX съезде КПСС (5—14 октября 1952 года): в отчетном докладе Г. Маленкова снова прозвучала формула о современных «Гоголях и Щедриных», которые «выжигали бы из жизни все… омертвевшее, все то, что тормо­зит движение вперед» [Маленков 1952: 6]. Начатая Сталиным и подхваченная руководством страны и Союза писателей кампания привела, по мнению Добренко, к кратковременному взлету советской сатиры в 1953—1954 годах.

Борьба с «бесконфликтностью» и с «лакировкой действительности» не прекратилась со смертью Сталина, а лишь трансформировалась, так как клю­чевую роль в партийном руководстве до поры до времени играл Маленков, настроенный на борьбу с бюрократией. 15 марта 1953 года было создано Минис­терство культуры СССР. Во главе его был поставлен П.К. Пономаренко — креатура Маленкова еще с 1930-х годов [Ковалев 1989: 139; Невежин, Семенов, Скалабан 2008: 169]7. После ареста Берии, во второй половине 1953-го и в 1954 году, влияние нового лидера стало неуклонно снижаться, и 25 января 1955 года пленум ЦК освободил Маленкова от обязанностей главы правительства. Однако теснить его «клиентов» начали уже в начале 1954-го: в феврале 1954-го Пономаренко отправили в Казахстан, где его избрали первым секретарем ЦК республиканской компартии.

Недолгий период министерства Пономаренко часто называли — уже после его отставки — «идеологическим НЭПом» [Чуковский 2013: 167]. По-видимому, Пономаренко, сообразуясь с указаниями Маленкова, поставил перед собо­й цель наладить отношения с творческой интеллигенцией, по крайней мере московской, и поддержать произведения, ориентированные на критику государ­ственной бюрократии. Немедленно после его отставки насаждавшаяся с начала 1952 года социально-критическая программа была свернута, и началось резкое устрожение цензурного режима. Уже летом 1954 года Твардовский был снят с руководства журналом «Новый мир», где было опубликовано большинство «опасных» статей.

Авторы первых «оттепельных» статей о «фальши» и «искренности», конечно, понимали, что, используя политическую конъюнктуру, они принципиально меняют расстановку смысловых акцентов. Так, например, для Поме­ранцева конфликтность сама по себе была вторична по сравнению с идеей расширения тематического репертуара литературы. Чуковская тоже излагала в статье собственную повестку, лишь по касательной совпадавшую с кампани­ей по «борьбе с лакировкой». Эти совпадения открывали возможности для публикации, но вызывали у авторов чувство неловкости и даже раздражения. 26 марта в письме к своему ленинградскому корреспонденту, детскому писателю А.И. Пантелееву, Чуковская сообщала:

Сегодня я получила конфиденциальное письмо из «Лит. Газеты». Мне сообщают, что при рассмотрении плана Детгиза где-то «наверху» было отмечено, что моя статья правильная и какие бы, мол, мною ни руководили соображения — я права… Значит, кто-то уже и «наверх» сообщил о каких-то моих «соображениях». Признаюсь, минут 10 я была вне себя от ярости… (курсив авт. — М.М.) [Пантелеев—Чуковская 2011: 57].

Судя по этой цитате, заведомое несовпадение общих и частных интенций понимали и руководители самых разных уровней — от главных редакторов до кураторов литературы от ЦК — и тем не менее дозволяли публикации.

В приведенной цитате, однако, важен еще один момент. План «Детгиза» проходил утверждение и в ЦК, и в Министерстве просвещения. При этом Министерство просвещения имело весьма отдаленное отношение к кампании по «борьбе с лакировкой». В чем состоял их интерес? Дело в том, что с весны 1953 года в центральной и региональной прессе начали появляться сообщения и развернутые публикации о росте подростковой преступности и о безнравст­венности современной молодежи [Livshiz 2006: 117—122]. Буквально за месяц до публикации статьи Л.К. Чуковской (и точно в то время, когда статья пи­салась8) советская пресса начала кампанию по стигматизации «стиляг» — моло­дых людей, подражавших западным (особенно американским) вкусам в одеж­де, популярной музыке и повседневном поведении. 19 ноября 1953 года в «Комсомольской правде» публикуется фельетон Б. Протопопова и И. Шатуновского «Плесень», в котором изображалась компания, ежевечерне собиравшаяся в московском «Коктейль-холле» — одном из немногих островков вестернизированного досуга в тогдашней Москве. В этой компании при до сих пор не выясненных обстоятельствах произошло убийство — и авторы фельетона прямо связывали преступление с образом жизни обвиняемых, а также приписали им серию краж, которые, возможно, они не совершали.

«Комсомольская правда» была органом ЦК ВЛКСМ, и именно эта орга­ни­за­ция во главе с ее первым секретарем А. Шелепиным демонстрировала в конце 1953-го и в 1954 году острый интерес к проблемам подростковой и молодеж­ной преступности и к упадку дисциплины в школах9. Этим вопросам была посвящена едва ли не половина речей на состоявшемся в марте 1954 го­да XII съезде ВЛКСМ. 25 июня 1954 года вышло постановление ЦК ВЛКСМ «О борьбе комсомольских организаций против проявлений хулиганства среди молодежи».

Брайан Ла Пьер описывает развернувшуюся в эти годы борьбу с подростковым и молодежным хулиганством в рамках теории «моральной паники» («moral panic»). Он полагает, что именно хулиганство стало предметом консенсуса между самыми разными социокультурными и идеологическими группами в СССР, между тем как, согласно статистике, реальная угроза исходила не от «молодежной», а от «взрослой» уголовной преступности. По мнению Ла Пьера, через обличение «некультурного Другого» общество пыталось обрести утраченную цельность [LaPierre 2012: 11—22].

На мой взгляд, характерную для 1950-х одержимость борьбой с молодежным хулиганством невозможно рассматривать в отрыве от возникшего тогда же дискурса деградации и аморальности младшего поколения: он уже стал предметом исследования в работах Юлиане Фюрст [Fürst 2006] и Ирины Кас­пэ [Каспэ 2016]. Во многих публикациях и устных выступлениях середины 1950-х годов проблемы подростковой преступности и подросткового аморализма вообще специально не разделялись.

В этом контексте статья Чуковской занимала особую позицию, принци­пиально отличавшую ее от других «раннеоттепельных» публикаций. Борьба с «ханжеством» за «подлинность» и точность высказывания в детской литературе призвана была восстановить отношения доверия между писателем и читателем и, более того, между представителями разных поколений, и тем самым — обеспечить трансляцию социального опыта.

Под определение «ханжества», как оно понимается в статье, подпадала любая неправдоподобная, не вызывающая доверия, клишированная фраза. Цитируя рассказ мемуаристки о том, как К.С. Станиславский болезненно воспри­нимал фальшивые интонации в игре актера, Чуковская восклицает: «Страст­ная ненависть при воспоминании об одной фальшивой ноте! Об одной-единственной! Как не хватает этой священной ненависти многим на­шим критикам и редакторам и, в первую очередь, работникам детской книги» [Чуков­ская 1953а]. По мнению Чуковской, опусы, основанные на штампах, должны были бы отвергаться или радикально перерабатываться еще на стадии подготовки. Таким образом, редактор, «работник книги» оказывался центральной фигурой, чей вкус и понимание стиля и должны были обеспечить восстановление доверия к детской литературе. Однако не менее значимым становился и вклад коллег по литературному цеху: внутренних рецензентов, участников обсуждений.

2

За статьей Чуковской стояла очень четкая повестка. Первый ее пункт — ввести «гамбургский счет» при одобрении к публикации и оценке выходящих детских книг. Второй — установить в детской литературе очень четкую систему ориентиров. Это касалось оригинальности сюжета и конфликта, стилистического своеобразия и того, где проходят границы допустимого/дозволенного в детском чтении. Система критериев не была вполне новой — она опиралась на опыт работы Чуковской в Ленинградской редакции «Детгиза» под руководст­вом С. Маршака во второй половине 1920-х — первой половине 1930-х годов. В 1937 году редакция была разгромлена, многие из ее сотрудников и авторов оказались в тюрьме. Поскольку за закрытием редакции в жизни Чуковской и ее окружения последовали очень травматические события — аресты близких, страх собственного ареста, борьба за освобождение отправленных в ГУЛАГ, наконец, война и блокада Ленинграда, — эпоха «ленинградского “Детгиза”» ретроспективно могла существенным образом идеализироваться, представать своеобразной «обетованной землей» детского книгоиздания. За идеей возвращения к «ленин­градскому “Детгизу”» стояли вполне конкретные потери, которые Чуковская хотела символически восстановить и компенсировать: вновь вывести в публичное пространство имена писателей, издававшихся в «редакции Маршака», републиковать их книги, вернуть к ним внимание читателей и на этой основе продолжить прерванную традицию. Чуть позже к списку этих задач присоединится и реабилитация арестованных и погибших.

Детский литературный «пантеон» Чуковской 1953—1955 годов, который она отстаивала и на котором непреложно настаивала, опирался на безусловные для нее фигуры ее отца К.И. Чуковского и ее наставника в литературном и редакторском деле С.Я. Маршака. Он включал и имена ее старых ленинградских друзей Бориса Житкова и Алексея Пантелеева, а также книги писателей из ее нового, московского круга общения — Сусанны Георгиевской и Фриды Вигдоровой10. Этим авторам Чуковская посвятит свои основные литературно-критические работы и выступления этого периода11.

Внимание к последним четырем авторам было обусловлено не только обсто­ятельствами личных связей и дружеского общения. Все они в той или иной степени отвечали представлению Чуковской об актуальных задачах литературы. Эти задачи можно охарактеризовать как сочетание предельного психо­логизма и вытекающего из него внимания к предметной детали как к средству репрезентации человеческой памяти и воображения. Свою литературно-эстетическую программу Чуковская будет развивать и обдумывать в те­чение всех 50-х годов. В статье «О чувстве жизненной правды» мы видим первые ее наброски.

3

Несмотря на отставку П.К. Пономаренко, редакция «Литературной газеты» в марте—апреле 1954 года была решительно настроена продолжать нача­тую Чуковской кампанию по борьбе с неуместным дидактизмом и штампами в кни­гах для детей. 30 марта 1954 года «Литературная газета» опубликовала еще один текст с жесткой критикой современных детских писателей — статью Александра Дроздова «О Петеньках и Феденьках» [Дроздов 1954]. Дроздов — выходец из духовного сословия, сын учителя, белоэмигрант, игравший в Берлине в одной футбольной команде с В. Набоковым, затем — сменовеховец, «возвращенец», автор романов о духовной нищете эмиграции и об успехах коллективизации. С последних лет войны он не выпускал новых произведений, а сосредоточился на редакторской работе. В середине 1940-х он работал в журнале «Новый мир» и довольно сильно конфликтовал с Л.К. Чуковской, оказавшейся там на короткий срок заведующей отделом поэзии [Чуковская 2014: 110—147].

Название статьи Дроздова отсылало к циклу пародий Н.Г. Чернышевского на уныло-дидактические произведения современной ему детской литературы, включенных в его издевательскую рецензию на сборник «Новые повести, заимствованные из общественной и частной жизни разных народов» (1854); главными героями одной из этих пародий были «Петинька», который «не любил учиться», и «Фединька», который учиться, напротив, любил [Чернышевский 1918: 342]. Детская литература 1940-х — начала 1950-х годов, по мнению Дроздова, в этом отношении мало отличается от дореволюционной, она по-прежнему не желает изображать «теневые стороны» жизни, а «светлые явления» появляются в жизни детей как нечто изначально данное, готовое, полученное без усилий и борьбы. Тремя «антигероями» статьи Дроздова стали забытые ныне Л. Воронкова и И. Ликстанов, а также будущий классик советской детской литературы — Мария Прилежаева, которая была известна в литературных кругах как активный недоброжелатель Чуковской.

Главной претензией Дроздова ко всем трем авторам — Воронковой, Ликстанову и Прилежаевой — был схематизм. За этим пороком, по мнению Дроздо­ва, стояли, во-первых, плохая редакторская работа «Детгиза», а во-вторых, чрезмерное захваливание писателей их коллегами по цеху и отсутствие конструктивной критики, которая помогала бы изживать дидактическую «мертвечину».

Статья Дроздова сознательно встраивалась редакторами «Литературной газеты» и в литературно-критическую кампанию по борьбе с «бесконфликтностью», и в публицистическую — по борьбе с молодежной преступностью. В статье использован термин «лакировка»; есть в ней и прямая отсылка к фельетону «Плесень». Третье звено преемственности, которое сознательно устанавливает Дроздов, связывает его текст со статьей Л.К. Чуковской — едва ли не в самом ударном фрагменте своих рассуждений он говорит о том, что творческая индивидуальность трех критикуемых им авторов видна только там, где они остаются верны «жизненной правде».

Со страниц «Литературной газеты» в сторону Прилежаевой была выпущена и еще одна стрела. На той же полосе, что и статья о «Петеньках и Феденьках», был опубликован маленький текст под названием «Дружные товарищи» [Дружные товарищи 1954]. Его можно прочитать и как пародию на жанр позднесталинской «школьной повести» в целом, и как пародию на один конкретный текст — повесть Марии Прилежаевой «С тобой товарищи» (1949). Па­родия была подписана «Б. Борисов». Можно с большой долей вероятности предположить, что под этим псевдонимом скрылся уже упомянутый выше сатирик Александр Борисович Раскин, муж Фриды Вигдоровой. Стилистически и композиционно текст этой «синтетической пародии» на жанр «школьной повести» сильно напоминает другую, гораздо более известную «синтетическую пародию» — на «молодежную прозу» второй половины 1950-х, где в самом названии содержится указание на пародируемых авторов. Автором этой пародии, которая называлась «Хроника времен Анатолия Гладилина, Инны Гофф и других молодых прозаиков», был Александр Раскин.

4

Последовательное «избиение» детских писателей в «Литературной газете», судя по отложившимся в архивах документам, вызвало растерянность и раздражение в руководстве секции детской и юношеской литературы Союза писателей. Уже 1 апреля — через день после публикаций Дроздова и «Б. Борисова» — было созвано Бюро детской секции. На его заседании было решено организовать в скорейшем времени писательскую дискуссию о проблемах детской литературы, чтобы перехватить инициативу у слишком осмелевшей прес­сы. Обсуждение должно было начаться установочным докладом председателя секции Льва Кассиля. Свои задачи Кассиль определил прямо на заседании бюро 1 апреля: «Необходимо высказать мнение о статье Дроздова “Феденьки и Петеньки”, в которой — обвинение во взаимных похвалах <…> Беды большой литературы заразили детскую литературу. Но шлепать по большим именам нельзя, поэтому бьют по менее защищенным детским писателям»12.

Представитель младшего писательского поколения Иосиф Дик13 сразу вступил в спор с Кассилем и стал доказывать, что статьи «Литературной газеты» могут быть неточны в деталях, но «бьют в одну точку» — а следовательно, к мнению их авторов следует прислушаться.

Дискуссия состоялась 13—14 апреля; сама она, как и доклад Кассиля, называлась «Правда жизни и литературная ложь в книгах для детей» — ха­рактерно, что это заглавие прямо отсылало к названию статьи Чуковской. Обсуж­дая этот доклад, участники вышли далеко за предусмотренные организаторами рамки. Мы знаем о ходе дискуссии по резко критическому репортажу в «Комсомольской правде» и по отчетам, которые отправили своему начальству присутствовавшие на совещании функционеры ЦК КПСС и ВЛКСМ14. Однако ни один из них не пересказал речи Л. Чуковской, которая, судя по всему, произвела сильный эффект. Именно после этой дискуссии вокруг Чуковской начали группироваться молодые детские писатели. Теперь мы располагаем авторским конспектом речи Чуковской и по разным источникам можем реконструировать ход дискуссии более детально, чем это было сделано в первопроходческой работе А.В. Фатеева [Фатеев 2007].

Кассиль повторил упреки и замечания, высказанные в статьях Чуковской и Дроздова, — о штампах, ложном дидактизме, ханжестве, похвалил тех писателей, от творчества которых «многого ждал». Затем он перешел к теме, которая, как ему казалось, открывает пути обновления для детской литературы и позволит ей вернуть утраченный моральный авторитет и интерес читателей. Этой темой стала «романтика», «право на мечту и выдумку». Кассиль утверж­дал, в частности: «…Поэзия есть единственная правда жизни в художественном произведении, а без нее скучная правда хуже, чем увлекательная ложь». Главным же препятствием в развитии детской литературы председатель секции объявил… критику, которая нападает на детскую литературу, в то время как все ее беды происходили от взрослой или, по крайней мере, были во взрослой не менее существенными (эту мысль Кассиль начал развивать еще в своем выступлении на бюро 1 апреля).

Среди наиболее острых выступлений все очевидцы отметили речи молодых детских писателей Иосифа Дика и Якова Акима. Писатель-фронтовик Иосиф Дик обвинил идеологические инстанции в несогласованности их указаний. Он заявил, в частности, что «Детгиз» находится «между двух огней» — руководства Союза писателей и отдела школ ЦК. Именно эта несогласованность, по мнению Дика, мешала детским писателям «показывать правду жиз­ни» и «вскрывать язвы». Руководитель отдела школ ЦК, судя по его отчету, пришел от этого выступления в бешенство [Дербинов 1954], и не он один: Прилежаева кричала на Дика: «Мальчишка! Наглый лжец!» [Чуковская—Вигдорова].

Аким бесстрашно обвинял пионерскую организацию в том, что она по­средством сознательной лжи растит демагогов и лицемеров: «Они привыкли к тому, что на сборах говорится одно, а видят они совсем другое». Лгала, по мнению Акима, не только литература, — лгали газеты и радио. Дети, судя по приходящим в редакции письмам, давно обратили на это внимание. Главным ориентиром для советской детской и взрослой литературы, по мнению Акима, должны были бы стать фильмы итальянского неореализма, «создающего шедевры реалистического, глубоко народного, “выстраданного” художниками искусства» [Дербинов 1954].

Чуковская обрисовала происходящее как уже свершившуюся поляризацию, как борьбу очевидного добра («правды») с не менее очевидным злом («ханжеством») и призвала Кассиля определиться, на чьей он стороне. Она прямо ответила на недоумения Кассиля о причинах внимания критики именно к книгам для детей: «ханжество» и «лакировка» в детской литературе виднее и опаснее, чем во «взрослой», поэтому сосредоточение критики «Литгазеты» именно на первой — справедливо.

Представители консервативного крыла детской секции, М. Прилежаева и М. Белахова, восприняли речи Чуковской, Акима и Дика как объявление войны. Прилежаева публично сообщила, что после публикации статьи «О чувстве жизненной правды» считает Чуковскую «человеком бесчестным» [Чуковская—Вигдорова]. Обе писательницы, по словам Чуковской, вели себя в этой дискуссии настолько агрессивно и неприлично, что, вероятно, «будут устранены от дел» [Чуковская—Вигдорова].

Однако как раз к середине апреля последствия отставки Пономаренко и произошедшего консервативного поворота уже дали о себе знать: сперва 25 ап­реля в «Комсомольской правде» была опубликована статья Е. Русаковой по следам прошедшей дискуссии — в ней досталось и Чуковской, и Дику, и Акиму, и даже председательствовавшему Кассилю. Затем в начале мая секретариат Союза писателей осудил выступления Акима и Дика [Чуковская—Вигдорова].

Судя по сохранившимся документам, именно после дискуссии Чуковская начала принимать близкое участие в судьбе обоих пострадавших молодых писателей.  Так, она сообщает Вигдоровой, что после заседания Секретариата Дик покаялся и уехал в Ленинград [Чуковская—Вигдорова]. На самом этом заседании или на одном из обсуждений непосредственно после него Чуковская сочла необходимым защищать позицию Дика, утверждавшего, что детская литература может и должна изображать неприглядные стороны действительности15.

Уехал из Москвы и Аким. В сентябре 1954 года он оказался в своем родном городе Галиче, откуда писал Чуковской подробные письма. В одном из этих писем заключен прозаический набросок, явно предшествующий знаменитому стихотворению «Галич» — оно будет опубликовано в 1956 году во втором выпуске альманаха «Литературная Москва»:

Покосились, ушли в землю дома, которые я помню еще крепкими. Развалились торговые ряды, исчезли многие церкви. И люди, знакомые мне молодыми, тоже состарились… Здесь я особенно остро ощутил, что и сам не молод… Понял, как разрушаются города и сменяются поколения. И все-таки эта грустная картина увядания таит в себе что-то человечески прекрасное, материал для художника.

Одна из строф стихотворения «Галич», написанного как раз в эти месяцы, представляет собой своеобразную клятву на знамени, поднятом Чуковской:

 

…Он жив, доставшийся мне с детства

Упрямый правды капитал,

Я милой родины наследство

В пустых речах не промотал

(курсив мой. — М.М.) [Аким 1956: 524].

В том же письме Аким выражает радость, что находится «далеко от шума и глупой суеты, от ССП, Прилежаевой, Русаковой и пр.». Значит, и в сентябре 1954 го­да Чуковская и Аким продолжали обсуждать последствия апрельского скандала. В том же письме Аким передает приветы и пожелания удачи Сусанне (то есть подруге Чуковской, детской писательнице С. Георгиевской), явно беспокоясь об издательской и литературно-критической судьбе ее новых произведений.

В следующем письме, написанном уже в начале октября из Закарпатья, Аким сообщает о замысле новой повести и собирается по приезде в Москву советоваться с Лидией Корнеевной о композиции будущего сочинения.

По-видимому, влияние Чуковской на личностное и писательское становление Акима было весьма значительным. В письме-открытке от июня 1971 года он будет благодарить ее «за старую дружбу» и за то, что она помогла ему стать «хоть немножечко человеком»16.

В 1955 году Чуковская становится литературным наставником еще одного молодого писателя из той же дружеской компании, к которой принадлежали Аким и Дик, — Макса Бременера. В сентябре этого года Бременер присылает ей свою первую книгу рассказов и просит о самой строгой критике, поскольку и сам считает эту книгу не лишенной «врожденных недостатков». Письмо начинается признанием: «Не будучи Вам знаком, делаю это потому, что ни с чем еще в нашей критической литературе я не был еще так совершенно и во всем согласен, как с Вашими статьями»17. В течение года, который проходит с момента выхода этой первой книги до публикации повести Бременера «Пусть не сошлось с ответом!», его общение с Чуковской становится все более интенсивным. В ноябрь­ском письме 1956 года Бременер подробно рассказывает Лидии Корнеевне, как была принята его повесть в писательских и критических кругах, и вновь просит советов по доработке текста для отдельного книжного издания.

По прочтении книги Бременера не остается никаких сомнений, что она написана по рецептам, взятым из статей Чуковской и выступлений «борцов с ханжеством» на дискуссии 13—14 апреля 1954 года [Майофис 2016а]. Повесть изображала лицемерие и показуху в школе, которая в сталинские годы носила звание образцовой, но покрывала учеников, которые промышляли уличными кражами и бесстыдным грабежом младшеклассников.

Публичное обсуждение книги Бременера состоялось 16 ноября 1956 года в До­ме детской книги. Чуковская присутствовать на нем не могла: она в это вре­мя находилась в Доме творчества в Малеевке. Большинство участников дискуссии, как и первые рецензенты повести, интерпретировали ее содержание однозначно и единодушно: как произведение о противоборстве правды и лжи, о про­низанности советской школы ложью и фальшью и о том, что самое главное в школе  — это «воспитание правдой». Не случайно это словосочетание стало заго­ловком сразу двух рецензий на повесть Бременера (см.: [Дик 1956; Гальперина 1956]).

Слово «правда» становится под пером Чуковской и ее ближайших сподвижников ключом к характеристике творческого метода. Так, Вигдорова писа­ла другой своей близкой подруге, переводчице Норе Галь, сразу по прочтении повести Бременера: «Правда — великий волшебник. Все у него преобразилось — язык, видение людей, речь действующих лиц — все живое, неравнодушное, настоящее — и гнев, и доброта, и любовь»18.

На дискуссии наиболее яростными защитниками повести и наиболее поли­тически смелыми ораторами стали люди, входившие в ближайшее окру­жение самого Бременера (его однокашники и друзья Бенедикт Сарнов19 и Юрий Трифонов) и Л.К. Чуковской (Ф.А. Вигдорова, добрая знакомая Виг­доровой и Чуковской писательница Л.Ф. Кабо, близкие знакомые Ф.А. Виг­доровой писатель А. Шаров и учитель С. Гуревич). Таким образом, дискуссии апреля 1954-го и ноября 1956 года стали точками консолидации молодого и старшего поколений советских детских писателей, хотя де-факто никакого объединения этих дружеских компаний не произошло.

Но эта консолидация не на шутку испугала партийных кураторов. В докладной записке заведующего отделом школ ЦК Н. Казьмина все, кто выступил в защиту повести Бременера, были названы «группой» — обвинение для тех лет весьма опасное [Аппарат ЦК КПСС 2001: 566]. Вероятно, именно поэтому, несмотря на защиту известных писателей, в том числе и Льва Касси­ля, который был литинститутским наставником Бременера, после дискуссии в Доме детской книги повесть оказалась на плохом счету в ЦК. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ А. Шелепин назвал ее в своем отчетном докладе в феврале 1957 года «искажающей советскую действительность». Отдельное издание повести в «Детгизе» было приостановлено. Весной 1957 года Л.К. Чуковской пришлось публично вступаться сразу за двух своих молодых коллег, чьи имена в этот момент стали знаком вольностей, непозволительных в советской литературе, — Макса Бременера и Якова Акима.

5

На протяжении лета и осени 1956 года в свет вышли два огромных (каждый около 800 страниц) выпуска нового альманаха «Литературная Москва», de facto учрежденного при недавно организованном Московском отделении Сою­за писателей. В его редколлегию входили В. Каверин, Э. Казакевич, М. Али­гер, В. Тендряков и другие, менее известные писатели. Альманах получился очень смелым: в нем были опубликованы стихи А. Ахматовой, Н. Заболоцко­го и — впервые в СССР — М. Цветаевой, эссе Б. Пастернака о переводах шекспировских трагедий, рассказы А. Яшина и Н. Жданова, говорившие о тяжелом положении в современной деревне, проза расстрелянного в 1937 году Ивана Катаева, а из молодых авторов — стихи Я. Акима, Е. Евтушенко и других. Во втором выпуске была помещена и статья самой Чуковской «Рабочий разговор (Заметки о редактировании художественной прозы)».

Альманах, особенно его второй выпуск, вызвал погромную критику; его редакторов обвиняли в «групповщине», «кокетничанье со смертью» и односторонне-мрачном взгляде на действительность (изложение этого сюжета и историографический обзор см.: [Майофис 2016b]).

6—8 марта 1957 года был созван специальный пленум правления Московского отделения Союза писателей, посвященный обсуждению двух выпусков альманаха и крайне отрицательной рецензии Дм. Ерёмина на него, опубли­кованной в «Литературной газете». На этом пленуме Чуковская выступи­ла с речью, которая получила впоследствии большую известность — прежде всего благодаря собственным воспоминаниям Чуковской в очерке «Памя­ти Фриды»: основные положения этой речи были выработаны совместно с Вигдоровой в перерыве между заседаниями. Избранная риторическая стратегия оказалась успешной. «…Одобрительный отклик зала я чувствовала непрерывно — не ухом, не глазом, а кожей — какую-то нашу с ним общую теснящую и радующую тревогу», — вспоминала Чуковская [Чуковская 2014: 662]. До настоящего времени содержание этой речи не было известно20. Но теперь мы можем восстановить его по сохранившемуся рукописному конспекту.

Два фрагмента этого текста привлекают особенное внимание. Чуковская очень подробно разбирает стихотворение Акима «Галич», написанное, как было показано выше, как отклик на события 1954 года и, вероятнее всего, на личное и эпистолярное общение с ней самой. Второй фрагмент посвящен повес­ти Бременера. Формально повесть не имела отношения к альманаху, так как была опубликована в журнале «Юность». Тем не менее нападки Ерёмина на Акима и на другого поэта, Юлию Нейман, Чуковская явно сближала по смыслу с кампанией против Бременера, организованной в «Учительской газете» по прямому указанию отдела науки, школ и культуры Бюро ЦК КПСС по РСФСР [Майофис 2016a]. В своей речи Чуковская показывала, что в советской литературе возникает новое, этически и эстетически продуктивное движение, которое начали немедленно душить консервативные критики и издательские работники.

Конструируя в своей речи ad hoc это новое художественное направление, Чуковская показывала, что оно и воплощает в себе «правду в литературе».

В интересовавших ее художественных высказываниях Чуковская отмечала столкновение привычного, беспроблемного, дискурсивно многократно опробованного и отшлифованного образа реальности и той «настоящей» жизни, которая окружает героя или повествователя и ниспровергает этот образ, не оставляя ему никаких шансов на дальнейшее доминирование.

6

В конце 1956 года, сразу после выхода в «Литературной Москве» статьи «Рабочий разговор», к Чуковской обратился Аркадий Мильчин (1924—2014) — в ту пору молодой редактор и книговед, впоследствии — главный редактор издатель­ства «Книга», известный автор учебных пособий, посвященных под­готовке книг и статей к печати. Он предложил ей написать монографию о редактировании ху­дожественной литературы [Мильчин 2001]. Так появилась на свет книга «В лаборатории редактора»: она вышла в 1960 году и была настолько востребована, что уже в 1963-м была републикована в расширенной редакции. Об успехе книги говорит и то, что на ее обсуждении 19 октября 1960 года Большой зал Центрального дома литераторов был полон, а выступили на нем почти двадцать человек. Эта работа выглядит как естественный синтез публичных выступлений и критических работ Чуковской 1950-х годов. В ней получают подробное толкование идейные и эстетические импликации понятий «правда», «ложь» и «хан­жество», впервые введенных в публичный оборот в статье декабря 1953 года.

В книге можно различить три слоя или параллельных сюжета.

Первый — это забота о чистоте языка, понимаемая очень определенным образом21. Чуковская не возражала против разговорной речи, даже жаргона. Но она настаивала на необходимости очищать редактируемые книги от канцеляризмов и штампов, исправлять синтаксически громоздкие предложения, поверять прозу на психологическую достоверность возможностью устного произнесения. Стиль должен был свидетельствовать об индивидуальности рассказчика или героя/героини и убеждать в уникальности пережитых им/ею эмоций. При этом следовало избегать любой излишней аффектации или вычурности. Чуковская подчеркивает, что использование штампов и бюрократических конструкций свидетельствует об излишнем влиянии на литературу «чиновничьего мышления» [Чуковская 2011: 74].

Эта концепция «очищения языка», выработанная Чуковской в 1950-е годы, предвосхищала аналогичные работы Корнея Чуковского [Чуковский 1962] и переводчицы Норы Галь [Галь 1972]22, тоже вызвавшие в СССР огромный общественный резонанс.

Второй сюжет: отношения редактора с автором. Они мыслятся в книге как отношения педагога с учеником и одновременно — режиссера с актером. Уже в статье «О чувстве жизненной правды» Чуковская ссылается на легендарную фразу Станиславского: «Не верю!» В книге «В лаборатории редактора» — неожиданно большое число ссылок на режиссеров и актеров: кроме Станиславского, цитируются Мейерхольд, Вахтангов, Н. Хмелев, Г. Товстоногов… Согласно Чуковской, редактор, подобно режиссеру в системе Станиславского, должен разбудить аффективную память писателя, чтобы тот смог — в сотрудничестве с редактором — сам исправить свой стиль, подставляя на место штампов лично пережитые подробности, делающие повествование убедительным:

…специально выдумывать детали ничем, в сущности, не лучше, чем хвататься за готовые. И то и другое занятие одинаково бесплодно, ибо оба рассудочны. Животворящие же детали не рассудком одним создаются, а памятью, сердцем, воображением, чувством! Умом и душой… Стоит только уму начать думать в опреде­ленном направлении, а памяти сосредоточиться на каком-нибудь сильно, остро пережитом чувстве — и подробности хлынут сами собой. Не включить ли воображение и память? [Чуковская 2011: 49].

Современному читателю это описание может напомнить начало эпопеи М. Прус­та «В поисках утраченного времени» — эпизод, когда надкусывание пирожного «мадлен» вызывает в памяти рассказчика весь мир детства. Эта аналогия неслучайна. Представления об аффективной памяти в книгах Станиславского и в творчестве Пруста были основаны на одном и том же источнике: работах французского психолога Теодюля Рибо (1839—1916), создателя термина «аффективная память». О влиянии Рибо на Пруста существует множество научных работ [Alden 1943; O’Brien 1970; Terdiman 1993: 199; Finn 2004: 48—53], о влиянии Рибо на Станиславского — меньше [Bentley 1962; Pitches 2005: 81—93; Черкасский 2013]. В СССР 1950-х работы Рибо не переиздавались, поэтому о его идеях можно было узнать прежде всего из пересказов Станиславского — однако Чуковской, как мы видим, нужна была не просто концепция аффективной памяти, которую можно пробудить специальным усилием, но и идея внешнего агента-помощника, который руководит процессом такого пробуждения.

…Каждая редакция своей повседневной работой над рукописями, своим общением с авторами в большой степени формирует писательскую индивидуальность. <…> Редактор должен попытаться разбудить, растолкать уснувшую память автора, поставить на работу его уклонившееся от труда воображение. Он должен сделать попытку обратиться к тому, что Станиславский называет «эмоциональной памятью», а писатели обычно — «опытом переживаний» [Чуковская 2011: 20, 51].

Почему память автора столь часто оказывается «уснувшей», а воображение — «уклонившимся», Чуковская не говорит. Однако из книги следует, что такое психическое омертвение является следствием использования отчужденных от человека, готовых ментальных ходов и словесных конструкций. Именно это отчуждение и порождает «ложь» и «ханжество», а преодоление отчуждения — это и есть «правда». Иначе говоря, произведение становится «правдивым», когда редактор помогает автору стать немного Прустом. Для Чуковской и ее ленинградских друзей 1930-х годов своеобразным русским аналогом прозы Пруста служила, как это ни странно, взрослая, эпистолярная и дневниковая проза Бориса Житкова23.

В прозе Ф. Вигдоровой использовались те же принципы отношения к стилю и изображению человеческой психологии. Часть этих открытий она сделала самостоятельно24, часть разрабатывала в диалоге со своей старшей подругой.

Евгений Добренко описывает социалистический реализм как фабрику репрезентаций, чья работа была направлена на тотальную замену социальной реальности [Добренко 2007]. Проект Чуковской предполагал изменение отношений между литературой и обществом, постепенную дискредитацию этой «замены».

В начале книги Чуковская оговаривает, почему далее специально не обсуждаются идеологические аспекты художественных текстов:

…я нигде не разлучаю работу над образами, языком, стилем с работой идейной, а пытаюсь показать идеологию и художество в живом единстве. При этом я, разу­меется, имею в виду, что рукописи идейно чуждые остаются за пределами редакторского портфеля [Чуковская 2011: 5].

Отчасти этот абзац был данью цензуре и своеобразным лукавством — Лидия Корнеевна, конечно, не хотела говорить о советской идеологии. Но его можно прочитать и буквально, разглядев здесь глубокое убеждение автора: если писа­тель вспомнит о своей индивидуальности и сможет ее убедительно представить в книге, из нее в любом случае уйдет идеология как репрессивная система знаков, отчуждающая человека от самого/самой себя. В идеальной культурной систе­ме, которую описывает Чуковская, слово официальной идеологии автори­тетно лишь постольку, поскольку оно согласуется с неотчужденным индивидуальным опытом литератора, — а установлением этого баланса занимается редак­тор. Подобная программа была одновременно утопической, так как предполагала возможность масштабных культурных инноваций на основе преодоленного отчуждения, и постутопической, так как могла быть реализована толь­ко в обществе, где коллективная утопия во многом потеряла свою легитимность.

В литературном творчестве самой Чуковской этот момент преодоления связан с травматическим социальным и психологическим опытом. Сюжет ее повести «Софья Петровна», посвященной открытию «правды» в годы Большого террора, прямо основан на этой связке: самосознание героини пробуждается по мере того, как рушится ее вера в советскую утопию. Однако, в отличие от произведений социалистического реализма, после сделанного ею открытия Софья Петровна не становится борцом, а признает свое абсолютное одиночество.

Из размышлений Чуковской логически вытекает третий сюжет книги: редактор в ее описании превращается в центральную фигуру и литературного, и издательского процесса.

Сплотить вокруг книги редакционный («главенствующий») и весь издательский («исполняющий») коллектив, разъяснять и директору, и художнику, и техреду, и корректору особенности ее [книги] замысла и ее стиля, быть первым критиком, толкователем и проповедником нового произведения — вот организаторская, объединительная задача редактора внутри издательства [Чуковская 2011: 211].

Насколько можно судить, Чуковская относилась к состоянию подцензурной словесности 1950-х годов довольно пессимистически. Она полагала, что единственно возможный способ восстановить доверие читателя к литературе — это подготовить несколько десятков редакторов, освоивших принципы, которые она предлагала реализовать на основе опыта ленинградской редакции «Детгиза». В действительности, по-видимому, Чуковская изобрела и сформулировала эти принципы во многом самостоятельно.

Установление аналогии между трудом редактора и режиссера позволило Чуковской ответить на один из самых политически болезненных вопросов 1950-х — о возможности разных направлений в советском искусстве. С ее точки зрения, направления могут существовать постольку, поскольку каждый круг авторов складывается вокруг определенной редакции (книжной или журнальной) и редакторов, направляющих ее работу; каждый такой круг напоминает театр со своим постановочным стилем.

Разве каждый советский театр не ведет и не должен вести борьбу за собственный стиль, за собственную физиономию, не подбирает в труппу актеров своего направления, не обучает их в соответствии со своим видением мира, со своими взглядами на искусство? Разве нет своего лица, скажем, у Театра Комедии в Ленинграде или у «Современника» в Москве? <…> «Настоящий театр рождается только при условии объединения творческих единомышленников», — говорит Акимов. <…> И о том же свидетельствует опыт ленинградской редакции, руководимой Маршаком [Чуковская 2011: 350].

Такая демиургическая функция налагает на редакторов и редакции большую этическую ответственность — Чуковская подробно обсуждает и этот вопрос. Она выступает против редакторского произвола и призывает к тому, чтобы каждый редактор стремился понять индивидуальность автора и особенности его/ее рукописи.

7

Общеизвестно, что искусство и публицистика «оттепели» были пронизаны мотивами честности и стремления к «правде». Предложенная здесь реконструкция взглядов Л.К. Чуковской позволяет уточнить одно из очень важных зна­чений этого концепта. Для Чуковской и ее последователей «правда» — это культурная и идеологическая реконструкция частного человека — при этом «частное» здесь не противостоит «общественному», но является его неотъ­емлемой частью. «Правда» — не только изображение и констатация существования социального зла (например, преступлений сталинского режима), но и процесс, позволяющий человеку заново осознать эстетическую и этическую ценность индивидуального опыта.

Чуковская надеялась сделать такую реконструкцию частного человека постоянно действующим культурным институтом, опирающимся на работу редакторов. Этот проект не мог получить полномасштабной реализации. Однако, судя по восторженной реакции на статьи Чуковской, он оказался важен для многих писателей младшего поколения даже в виде проекта. Изучить его вли­яние на искусство второй половины 1950—1970-х годов, а также проследить его дальнейшие трансформации в литературе и критике этого периода — задача для дальнейшего исследования.

Мария Майофис

Библиография / References

[Аким 1956] — Аким Я. Галич // Литературная Москва. Сб. второй. М.: ГИХЛ, 1956. С. 523—524.

(Akim Ia. Galich // Literaturnaja Moskva. Sb. vtoroi. Moscow, 1956. P. 523—524.)

[Аппарат ЦК КПСС 2001] — Аппарат ЦК КПСС и культура / Сост. В. Афиани и др. М.: РОССПЭН, 2001.

(Apparat TsK KPSS i kul’tura / Ed. by V. Afiani et al. Moscow, 2001.)

[Басовская 2011] — Басовская Е.Н. Советская пресса — за «чистоту языка»? 60 лет борь­бы. М.: РГГУ, 2011.

(Basovskaia E.N. Sovetskaia pressa — za «chistotu iazyka»? 60 let bor’by. Moscow, 2011.)

[Берггольц 1953] — Берггольц О. Разговор о лирике // Литературная газета. 1953. 16 апреля.

(Berggolts O. Razgovor o lirike // Literaturnaia gazeta. 1953. April 16.)

[Берггольц 1954а] — Берггольц О. О наших детях // Литературная газета. 1954. 25 марта.

(Berggolts O. O nashikh detiakh // Literaturnaia gazeta. 1954. March 25.)

[Берггольц 1954b] — Берггольц О. Против ликвидации лирики // Литературная газета. 1954. 28 октября.

(Berggolts O. Protiv likvidatsii liriki // Literaturnaia gazeta. 1954. October 28.)

[Брусничкина 1953] — Брусничкина Р. О повести, которая не воспитывает // Молодой коммунист. 1953. № 10.

(Brusnichkina R. O povesti, kotoraia ne vospityva­et // Molodoi kommunist. 1953. № 10.)

[Верещагин — Стасов 1951] — Переписка В.В. Верещагина и В.В. Стасова: В 3 т. Т. 2. М.: Искусство, 1951.

(Perepiska V.V. Vereshchagina i V.V. Stasova: In 3 vols. Vol. 2. Moscow, 1951.)

[Галь 1972] — Галь Н. Слово живое и мертвое. М.: Книга, 1972.

(Gal’ N. Slovo zhivoe i mertvoe. Moscow, 1972.)

[Гальперина 1956] — Гальперина Е. Воспитание правдой // Новый мир. 1956. № 12. С. 262—265.

(Gal’perina E. Vospitanie pravdoi // Novy Mir. 1956. № 12. P. 262—265.)

[Дербинов 1954] — Заведующий отделом школ ЦК КПСС В.Н. Дербинов — ЦК КПСС о совещании писателей и критиков комиссии по детской литературе Союза советских писателей СССР. Не позднее 28.04.1954 // Сайт Международного фонда «Демократия». Документы из личного архива А.Н. Яковлева. Электронная публикация (http://www.alexanderyakovlev.org/personal-archive/lifedoc-doc/1025126/10…, доступ от 20.10.2013).

(Zaveduiushchii Otdelom shkol TsK KPSS V.N. Derbinov — TsK KPSS o soveshchanii pisatelej i kritikov komissii po detskoj literature Soiuza sovetskikh pisatelei SSSR. Not later than April 28, 1954 // Sait Mezhdunarodnogo fon­da «Demokratiia». Dokumenty iz lichnogo arhiva A.N. Iakovleva. Elektronnaja publikaciia (http://www.alexanderyakovlev.org/personal-archive/lifedoc-doc/1025126/10…, October 28 2013).)

[Дик 1956] — Дик И. Воспитывать правдой // Литературная газета. 1956. 15 ноября.

(Dik I. Vospityvat’ pravdoi // Literaturnaia gazeta. 1956. November 15.)

[ДНР 1953] — Дети нашей Родины: рассказы и стихи. М.; Л.: Детгиз, 1953.

(Deti nashei Rodiny: rasskazy i stikhi. Moscow; Leningrad, 1953.)

[Добренко 2007] — Добренко Е. Политэкономия соцреализма. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

(Dobrenko E. Politekonomia sotsrealisma. Moscow, 2007.)

[Добренко 2013] — Добренко Е. Гоголи и Щедрины: уроки «положительной сатиры» // НЛО. 2013. № 121. http://magazines.russ.
ru/nlo/2013/121/13d.html (доступ от 20.10.
2013).

(Dobrenko E. Gogoli i Shhedriny: uroki «polozhitel’­noi satiry» // NLO. 2013. № 121.)

[Дроздов 1954] — Дроздов А. О Петеньках и Феденьках // Литературная газета. 1954. 30 марта.

(Drozdov A. O Peten’kakh i Feden’kakh // Literaturnaia gazeta. 1954. March 30. P. 3.)

[Дружные товарищи 1954] — Борисов Б. (Раскин А.Б.?). Дружные товарищи // Литературная газета. 1954. 30 марта. С. 3.

(Borisov B. (Raskin A.B.?). Druzhnye tovarishchi // Literaturnaia gazeta. 1954. March 30.)

[Ерёмин 1957] — Ерёмин Д. Заметки о сборни­ке «Литературная Москва» // Литературная газета. 1957. 5 марта.

(Eriomin D. Zametki o sbornike «Literaturnaia Mosk­va» // Literaturnaia gazeta. 1957. March 5.)

[Житков 1955] — Жизнь и творчество Б.С. Житкова. М.: Детгиз, 1955.

(Zhizn’ i tvorchestvo B.S. Zhitkova. Moscow, 1955.)

[Каспэ 2016] — Каспэ И. «Мы живем в эпоху осмысления жизни»: конструирование поколения «шестидесятников» в журнале «Юность» // НЛО. 2016. № 137 http://magazines.russ.ru/nlo/2016/1/my-zhivem-v-epohu-osmysleniya-zhizni… (доступ от 20.10.2013).

(Kaspe I. «My zhivem v epokhu osmysleniia zhizni»: konstruirovanie pokoleniia “shestidesjatnikov” v zhurnale “Junost’” // NLO. 2016. № 137.)

[Кирпотин 2006] — Кирпотин В. Ровесник железного века / Под ред. Э. Пашнева, Н. Кирпотиной. М.: Захаров, 2006.

(Kirpotin V. Rovesnik zheleznogo veka / Ed. by E. Pa­shnev, N. Kirpotina. Moscow, 2006.)

[Ковалев 1989] — Ковалев А. Колокол мой — правда // Ковалев А. Колокол мой — прав­да. Майсеня А. Забыть не дано. Минск, 1989. С. 10—142.

(Kovaliov A. Kolokol moi — pravda // Kovaliov A. Kolokol moi — pravda; Maysenia A. Zabyt’ ne dano. Minsk, 1989. P. 10—142.)

[Кон 1954] — Кон Л. О детской литературе и педагогической критике // Литературная газета. 1954. 2 апреля.

(Kon L. O detskoi literature i pedagogicheskoi kritike // Literaturnaia gazeta. 1954. April 2.)

[Краскова 1956] — Краскова Т., учительница школы № 97 г. Куйбышева. Не сошлось с жизненной правдой // Учительская газета. 1956. 19 декабря.

(Kraskova T., uchitel’nitsa shkoly № 97 g. Kujby­sheva. Ne soshlos’ s zhiznennoi pravdoi // Uchitel’skaia gazeta. 1956. December 19.)

[ЛМ 1956] — Литературная Москва. Литературно-художественный сборник московских писателей. Сб. 2. М.: ГИХЛ, 1956.

(Literaturnaia Moskva. Literaturno-khudozhestven­ny sbornik moskovskikh pisatelei. Sb. 2. Mos­cow, 1956.)

[Лифшиц 1954] — Лифшиц М. Дневник Мариэтты Шагинян // Новый мир. 1954. № 2. С. 206—231.

(Lifshits M. Dnevnik Marietty Shaginian // Novyj mir. 1954. № 2. P. 206—231.)

[Майофис 2016a] — Майофис М. Забытый манифест: повесть М. Бременера «Пусть не сошлось с ответом!» (1956) как нереализированная программа педагогичес­кого и литературного обновления // Детские чтения. 2016. Т. 10. № 2. C. 53—69 (в печати).

(Mayofis M. Zabyty manifest: povest’ M. Bremenera “Pust’ ne soshlos’ s otvetom!” (1956) kak nerealizirovannaia programma pedagogicheskogo i literaturnogo obnovlenija // Detskie chteniia. 2016. Vol. 10. № 2. P. 53—69 (forthcoming).)

[Майофис 2016b] — Майофис М. Двухпартийная организация и двухпартийная литература?: Политическое воображение советских писателей и становление позднесоветской культурной парадиг­мы (конец 1956 — начало 1957) // Ab Imperio. 2016. № 3. С. 267—308.

(Mayofis M. Dvukhpartiinaja organizatsiia i dvukhpartiinaia literatura: Politicheskoe voobra­zhe­nie sovetskikh pisatelei i stanovlenie pozdnesovetskoi kul’turnoi paradigmy (konets 1956 — nachalo 1957) // Ab Imperio. 2016. № 3. P. 267—308.)

[Макаренко 1986] — Макаренко А.С. Беседа с начинающими писателями // Макаренко А.С. Педагогические соч.: В 8 т. / Под ред. Л.Ю. Гордина и А.А. Фролова. Т. 7. М.: Педагогика, 1986. С. 177—183.

(Makarenko A.S. Beseda s nachinaiushchimi pisateliami // Makarenko A.S. Pedagogicheskie so­chi­neniia: In 8 vols. / Ed. by L.Iu. Gordin, A.A. Fro­lov. Vol. 7. Moscow, 1986. P. 177—183.)

[Маленков 1952] — Маленков Г.М. Отчетный доклад Центрального Комитета ВКП(б) XIX съезду партии // Правда. 1952. № 280. 6 октября.

(Malenkov G.M. Otchetny doklad Tsentralnogo Komiteta VKP(b) XIX s’ezdu partii // Pravda. 1952. № 280. October 6.)

[Маршак 1934] — Маршак С. О большой литературе для маленьких: Доклад на Первом Всесоюз. съезде сов. писателей. М., 1934.

(Marshak S. O bol’shoi literature dlia malenkikh: Dok­lad na Pervom Vsesojuznom s’ezde sovetskikh pisatelei. Moscow, 1934.)

[Мильчин 2001] — Мильчин А. «В лаборатории редактора» Лидии Чуковской // Октябрь. 2001. № 8. С. 179—182.

(Milchin A. “V laboratorii redaktora” Lidii Chukovskoi // Oktiabr’. 2001. № 8. P. 179—182.)

[Невежин, Семенов, Скалабан 2008] — Неве­жин В., Семенов В., Скалабан В. [Предисловие к публикации «Дневника» П. Пономаренко] // Неман. 2008. № 7. С. 169—170.

(Nevezhin V., Semenov V., Skalaban V. [Predislovie k publikatsii “Dnevnika” P. Ponomarenko] // Neman. 2008. № 7. P. 169—170.)

[Оксман 2009] — Оксман Ю.Г. «Так как вольность от нас не зависит, то остается покой…» Из переписки (1948—1970) / Предисл. и коммент. М.А. Фролова; подгот. текста М.А. Фролова и Ж.О. Хавкиной // Знамя. 2009. № 6. http://magazines.russ.
ru/znamia/2009/6/ch12.html (доступ от 20.10.2016).

(Oksman Iu.G. “Tak kak volnost’ ot nas ne zavisit, to ostaiotsia pokoi…” Iz perepiski (1948—1970) // Znamia. 2009. № 6. http://magazines.
russ.ru/znamia/2009/6/ch12.html (accessed on October, 20, 2016).)

[Пантелеев — Чуковская 2011] — Пантеле­ев А., Чуковская Л. Переписка / Подгот. текста и коммент. Е.Ц. Чуковской, предисл. П. Крючкова. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

(Panteleev A., Chukovskaia L. Perepiska. Moscow, 2011.)

[Пинский 2011] — Пинский А. Значение искренности: Федор Абрамов и первая «От­тепель», 1952—1954 / Пер. с англ. В. Эйбера // Человек и личность в истории России, конец XIX — XX век: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 7—10 июня 2010 года). СПб.: Нестор-История, 2012. С. 598—612.

(Pinsky A. The Meaning of Sincerity: Fedor Abramov and the First Thaw, 1952—1954 // Chelovek i lichnost’ v istorii Rossii, konets XIX — XX vek: Materialy mezhdunarodnogo kollokviuma (Saint Petersburg, June, 7—10, 2010). Saint Petersburg, 2012. P. 598—612. — In Russ.)

[Померанцев 1953] — Померанцев В. Об искренности в литературе // Новый мир. 1953. № 12. С. 218—245.

(Pomerantsev V. Ob iskrennosti v literature // Novy mir. 1953. № 12. P. 218—245.)

[Пономаренко 1992] — Пономаренко П. События моей жизни [фрагменты мемуаров] / Предисл. А. Кудравца, подгот. текста и публ. Ф.Т. Константинова // Неман. 1992. № 3. С. 150—177.

(Ponomarenko P. Sobytiia moei zhizni [fragmenty me­muarov] // Neman. 1992. № 3. P. 150—177.)

[Русакова 1954] — Русакова Е. За право смотреть на звезды. Заметки об одной дискуссии // Комсомольская правда. 1954. 25 апреля.

(Rusakova E. Za pravo smotret’ na zvezdy. Zametki ob odnoj diskussii // Komsomol’skaja pravda. 1954. 25 April.)

[Рябов 1957] — Рябов И. Про смертяшкиных // Крокодил. 1957. № 5 (февраль). С. 10—11.

(Riabov I. Pro smertiashkinyh // Krokodil. 1957. № 5 (February). P. 10—11.)

[Фатеев 2007] — Фатеев А.В. Сталинизм и детская литература в политике номенклатуры СССР. М.: МАКС Пресс, 2007.

(Fateev A.V. Stalinizm i detskaia literatura v politike nomenklatury SSSR. Moscow, 2007.)

[Черкасский 2013] — Черкасский С.Д. Аффективная память в творчестве актера: Рибо — Станиславский — Страсберг // Вопросы театра. 2013. № 1-2. С. 256—274.

(Cherkasskii S.D. Affektivnaia pamiat’ v tvorchestve aktera: Ribo — Stanislavskii — Strasberg // Voprosy teatra. 2013. № 1-2. P. 256—274.)

[Чернышевский 1918] — Чернышевский Н.Г. Полн. собр. соч. Т. 1. Пг., 1918.

(Chernyshevskii N.G. Polnoe sobranie sochinenii: Vol. 1. Petrograd, 1918.)

[Чуковская 1953а] — Чуковская Л.К. О чувст­ве жизненной правды // Литературная газета. 1953. 23 декабря.

(Chukovskaia L.K. O chuvstve zhiznennoi pravdy // Literaturnaia gazeta. 1953. December, 23.)

[Чуковская 1953b] — Чуковская Л.К. Драгоценная палочка // Огонек. 1953. № 35. С. 29. [О повести С. Георгиевской «Отрочество»].

(Chukovskaia L.K. Dragotsennaia palochka // Ogoniok. 1953. № 35. P. 29.)

[Чуковская 1955а] — Чуковская Л.К. С. Георгиевская. М.: Детгиз, 1955.

(Chukovskaia L.K. S. Georgievskaia. Moscow, 1955.)

[Чуковская 1955b] — Чуковская Л.К. Борис Житков: Критико-библиографический очерк. М.: Советский писатель. 1955.

(Chukovskaia L.K. Boris Zhitkov: Kritiko-bibliograficheskii ocherk. Moscow, 1955.)

[Чуковская 1958] — Чуковская Л. О книгах забытых или незамеченных // Вопросы литературы. 1958. № 2. С. 42—71.

(Chukovskaia L. O knigakh zabytykh ili nezamechennykh // Voprosy literatury. 1958. № 2. P. 42—71.)

[Чуковская 1997] — Чуковская Л.К. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М.: Согласие, 1997.

(Chukovskaia L.K. Zapiski ob Anne Ahmatovoi: In 3 vols. Moscow, 1997.)

[Чуковская 2011] — Чуковская Л.К. В лаборатории редактора. М.: Время, 2011.

(Chukovskaia L.K. V laboratorii redaktora. Moscow, 2011.)

[Чуковская 2014] — Чуковская Л.К. Собр. соч.: Из дневника. Воспоминания. 2-е изд. М.: Время, 2014.

(Chukovskaia L.K. Sobranie sochinenii: Iz dnevnika. Vospominaniia. 2-e izdanie. Moscow, 2014.)

[Чуковская—Вигдорова] — Чуковская Л.К., Вигдорова Ф.А. Переписка // РГАЛИ. Ф. 3390. Оп. 1. Д. 319—324; Домашний архив А.А. Раскиной. Цитируется с разрешения А.А. Раскиной.

(Chukovskaia Lidiia, Vigdorova Frida. Letters. RGALI. F. 3390. Op. 1. D. 312—324; A.A. Raskina’s Private Archive. Quoted by the kind permission of Alexandra Raskina.)

[Чуковский 1962] — Чуковский К.И. Живой как жизнь. М.: Молодая гвардия, 1962.

(Chukovskii K.I. Zhivoi kak zhizn’. Moscow, 1962.)

[Чуковский 2013] — Чуковский К.И. Собр. соч.: В 15 т. Т. 13: Дневник (1936—1969) / Коммент. Е. Чуковской. 2-е изд., электронное, испр. М.: Агентство ФТМ, Лтд, 2013.

(Chukovskii K.I. Sobranie sochinenii: In 15 vols. Vol. 13: Dnevnik (1936—1969) / Kommentarii Eleny Chukovskoi. 2-e izd., elektronnoe, ispr. Moscow, 2013.)

[Щеглов 1954] — Щеглов М. «Русский лес» Леонида Леонова // Новый мир. 1954. № 5. C. 220—241.

(Shcheglov M. “Russkij Les” Leonida Leonova // Novy mir. 1954. № 5. P. 220—241.)

[Юрчак 2016] — Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось: Последнее советское поколение. 2-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

(Yurchak A. Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation. 2nd ed. Moscow, 2016. — In Russ.)

[Alden 1943] — Alden D.W. Proust and Ribot // Mo­dern Language Notes. Vol. 58. № 7 (Nov.). P. 501—507.

[Finn 2004] — Finn M.R. Proust, the Body and Literary Form. Cambridge University Press, 2004.

[Bentley 1962] — Bentley E. Who Was Ribot? Or: Did Stanislavsky Know Any Psychology? // The Tula­ne Drama Review. Vol. 7. № 2 (Winter). P. 127—129.

[Fürst 2006] — Fürst J. The arrival of spring? Changes and continuities in Soviet youth culture and policy between Stalin and Khrushchev // The Dilemmas of Destalinization: Negotiating Cultural and Social Change in the Khruschev Era / Ed. Polly Jones. London; N.Y.: Routled­ge, 2006. P. 135—153.

[LaPierre 2012] — LaPierre B. Hooligans in Khru­shchev’s Russia: Defining, Policing, and Producing Deviance during the Thaw. Madison: University of Wisconsin Press, 2012.

[Livshiz 2006] — Livshiz A. De-Stalinizing Soviet child­hood: The quest for moral rebirth, 1953—1958 // The Dilemmas of Destalinization: Negotiating Cultural and Social Change in the Khru­schev Era / Ed. Polly Jones. London; N.Y.: Ro­ut­ledge, 2006. P. 117—134.

[O’Brien 1970] — O’Brien J. Proust Confirmed by Neurosurgery // Publications of Modern Language Association (PMLA). Vol. 85. № 2 (Mar.). P. 295—297.

[Pitches 2005] — Pitches J. Science and the Stanislavsky Tradition of Acting. London; New York: Routledge, 2005.

[Terdiman 1993] — Terdiman R. Present Past: Modernity and the Memory Crisis. Ithaca: Cornell University Press, 1993.

 


[1] Статья написана в рамках НИР ШАГИ РАНХиГС «Институциональная динамика и социальные сети в позднесоветский период». Сердечно благодарю А.А. Раскину за ценные замечания, сделанные на разных этапах подготовки этой работы.

[2] Рубежным событием Юрчак считает не смерть Сталина, а выход его работы «Марксизм и вопросы языкознания», в которой язык был описан как самостоятельная сила, не принадлежащая ни к базису, ни к надстройке.

[3] В 1949—1953 годах Чуковская в основном выступала как историк литературы и популяризатор науки. В 1953 году она напечатала две небольшие заметки — в «Огонь­ке» и в «Комсомольской правде».

[4] Сатирик Александр Раскин, муж ближайшей подруги Чуковской, Фриды Вигдоровой, отозвался в своей эпиграмме на три события, произошедшие почти одновременно: расстрел Л.П. Берии 23 декабря 1953 года, открытие московского ГУМа после длительной реконструкции (в тот же день) и выход статьи «О чувстве жизненной правды»: «Не день сегодня, а феерия, / Ликует публика московская, / Открылся ГУМ, закрылся Берия, / И напечатана Чуковская» [Чуковская 1997, 2: 82].

[5] См. также работу А. Пинского о значении слова «искренность» в этих дебатах: [Пинский 2011].

[6] Свою аргументацию Е. Добренко, в частности, основывает на сообщении В. Кирпотина, включенном в недавно опубликованное собрание его дневниковых и мемуарных заметок [Кирпотин 2006: 637].

[7] О конфликте Пономаренко и Маленкова в 1944 году см.: [Пономаренко 1992: 175—177].

[8] См. замечание К.И. Чуковского в его дневнике от 17 ноября 1953 года: «Лида пишет фельетон для “Лит. Газеты” против ханжества в детской литературе» [Чуковский 2013: 156].

[9] Энн Лившиц цитирует речь А. Шелепина, произнесенную все в том же декабре 1953 года [Livshiz 2006: 118].

[10] В письме к А.И. Пантелееву от 21 октября 1954 года Чуковская сформулировала свой «лист ожидания» — список имен тех авторов, которые должны быть возвращены читательской аудитории с помощью института литературной критики и переизданий. Реагируя на статью главного редактора «Детгиза» В.Г. Компанийца, Чуковская писала: «…мне хотелось бы спросить Компанийца, почему в его статье преданы забвению такие писатели, как Пантелеев, Вигдорова, Георгиевская, Чуковский?» [Пантелеев—Чуковская 2011: 105].

[11] Чуковская 1953b, 1955а, 1955b, 1958]. О Вигдоровой в 1950-е годы Чуковская отдельных работ не публиковала, но регулярно упоминала о ней в своих публичных выступлениях, стенограммы которых сохранились в ее фонде в РГАЛИ. В книге Чуковской «В лаборатории редактора» без упоминания имен рассказана история редактирования «Повести о Зое и Шуре» (1950), «литературную запись» которой осуществляла Ф. Вигдорова.

[12] РГАЛИ. Ф. 2464. Оп. 1. Д. 489. Л. 3. Текст этого документа назван «стенограммой», но точнее было бы назвать его конспективной записью: в ряде случаев он содержит не воспроизведение речей присутствовавших, но их краткий пересказ.

[13] К началу 1950-х Иосиф Дик (1922—1984) был известен как человек, прошедший через множество испытаний: сын репрессированного в СССР румынского коммуниста, он провел несколько лет в детском доме, потом попал на фронт, где был тяжело ранен и потерял кисти обеих рук и глаз. Тем не менее Дик активно работал как писатель, научившись печатать с помощью специальных протезов, и даже водил автомобиль.

[14] РГАСПИ. Ф. 1. Оп. 32. Д. 762. Л. 46—48; РГАНИ. Ф. 5. Оп. 18. Д. 54. Л. 55—58 [Дербинов 1954].

[15] См. вторую стенограмму, публикуемую в Приложении.

[16] Письма Я.Л. Акима Л.К. Чуковской // РГАЛИ. Ф. 3390. Оп. 1. Д. 238. Л. 1—4.

[17] Письма М. Бременера Л.К. Чуковской // РГАЛИ. Ф. 3390. Оп. 1. Д. 295. Л. 1.

[18] Письмо сохранилось в домашнем архиве дочери Норы Галь Э.Б. Кузьминой. Благодарю Э.Б. Кузьмину и А.А. Раскину за возможность познакомиться с этим источником и процитировать его.

[19] Тесное сотрудничество с Сарновым у Чуковской начнется во второй половине 1956-го и в 1957 годах, когда Сарнов будет работать над книгой о Пантелееве.

[20] Кроме краткого пересказа в очерке «Памяти Фриды» — как теперь ясно, неполного и несколько одностороннего.

[21] Контекстом размышлений Чуковской были споры «о чистоте языка», интенсивно шедшие на страницах советских газет в конце 1940-х — конце 1960-х годов и имевшие явные политические обертоны. Подробнее см. в исследовании Евг.Н. Басовской: [Басовская 2011: 113—139]. Впрочем, Басовская не упоминает о книге Чуковской — види­мо, потому, что формально эта книга была адресована профессиональной аудитории, а в исследовании Басовской обсуждаются только тексты, обращенные к максимально широкому кругу читателей.

[22] Нора Галь входила в круг общения Чуковской, так как была ближайшей подругой ее ближайшей подруги — Ф. Вигдоровой; период их наиболее тесного общения относится к 1965—1966 годам, когда Чуковская пыталась «пробить» посмертное издание родительских дневников Вигдоровой. Переписка Чуковской и Галь сохранилась в РГАЛИ.

[23] Фрагменты писем Житкова были опубликованы в: [Житков 1955], его романом «Виктор Вавич» (1926—1931) Чуковская восхищалась всю жизнь (см., например: [Пантелеев—Чуковская 2011: 44]).

[24] Чуковская и Вигдорова познакомились в эвакуации в Ташкенте, там же завязалась их дружба. Начало их интенсивной переписки датируется 1950—1951 годами; вероятно, к тому же времени относится и начало их активного творческого общения.

Приложение. Лидия Чуковская. Конспекты выступлений 1954—1957

I

Материал для выступления на дискуссии 14/4-54, переданный мною стенографисткам1

[Первый лист конспекта отсутствует]

…<Более>2 глубоких и более правдивых, чем те, которые мы им даем.

Л[ев] А[брамович]3 в докладе анализировал многие книги. В большинстве я думаю, что его анализ <хоть и не глубок, а> правилен. Правильно, что

О Дике4

Георг[иевской]5

Вигдоровой6

Правильны и очень убедительны те примеры, которые он привел, говоря [о] ро­­гатках педагогической критики.

Недавно я читала статью Брусничкиной7 и почувствовала себя помолодевшей на 25 лет. В самом деле — я ведь еще помню оплот педаг[огической] критики ГУС8, помню собрания с педагогами, кот[орые] встречали в штыки книги Житкова и Пантелеева. С тех пор д[етская] лит[ература] взяла такие высоты, появились в ней такие разнообр[азные] писатели, а читаешь статью Бр[усничкиной] о Георг[иевской]9 и диву даешься. Некот[орые] представители [обрыв текста]

Педагогич[еская] критика по-прежнему говорит о дет[ской] лит[ературе] и не подозревает, что говорит о произв[едениях] искусства, по-прежнему судит о литер[атуре] как о показательном уроке или о лекции. Таким образом, я должна сказать, что со многими отд[ельными] положениями доклада я согласна.

[На полях]: Правильны и некот[орые] упреки Лит[ературной] Газете — в той части, где о непоследовательности. Честь товарища10.

А в целом он меня не удовлетворил.

Постараюсь разобраться в этом чувстве, понять, от чего оно происходит.

Вернусь к одному наивному слову моего корреспондента: надо организ[овать] дв[ижение] по борьбе с ханжеством11. Наивно. Но я это вот к чему: а как к этому движению относится докладчик? Где он тут в этом потоке, на чьей стороне? Неужели в самом деле на стороне сб[орника] «Дети н[ашей] р[одины]»12 <для кот[орого] характерны 2 под> [обрыв текста] [?]

Или скажу по-другому: если бы я писала повесть о борьбе старого с новым на материале, ну, скажем, всего происходящего, о «Детгизе» и секции детских писателей, о судьбах отдельных писателей, их книг — то — вот в этой несущест­вующей повести о сегодняшнем дне героем чего, борцом чего, защитником чего явился бы наш уважаемый докладчик?

Не знаю, не могу сказать, а это, по-моему, то, что я не могу сказать этого, — это дурно характеризует доклад. Ведь докладчик — общественный деятель, его симпатии и антипатии должны быть ясны. Вот Л[ев] А[брамович] дал высокую оценку книге Георг[иевской]13.

Я очень рада этому — мне пришлось много раз давать этой книге высокую оценку — и с трибуны, и в печати14 — давать тогда, когда хвалить эту книгу было отнюдь не модно — пользуясь словечком Л[ьва] А[брамовича]. Но я не слышала тогда его горячего голоса — ни в Д[оме] Д[етской] К[ниги], ни в Сою­зе <в тот момент, когда обсуждалось выдв[ижение] на Ст[алинскую] премию>. Между тем, ведь история этой книги, пятилетний крестный путь этой книги — ведь это тоже пример борьбы <старого и нового> за новое, за новое качество литературы, против <косного> пресного, против <отсталого> элементарного, <против близорукого> против поверхностного на нее взгляда — борьба за искусство против ремесленничества.

Л[ев] А[брамович] вел доклад в благородных, беспристрастных, объективных тонах — настолько объективных, что трудно было понять в нынешний переломный момент литературы — за что он, против чего он. Беспристрастие кончилось, появились гневные нотки только тогда, когда он заговорил о критике. Что ж, я не против утраты беспристрастия — напротив — вот тут-то и становится видно, за что и против чего человек. Об этом чудесно сказал Стасов в письме к Верещагину: «…беспристрастие — качество, по-моему, самое дурацкое, но которого все на словах добиваются, хотя никогда на деле не выполняют. По-моему, человек не только не м[ожет] б[ыть] беспристрастным, но и не должен: это совершенно противно его натуре, п[отому] ч[то] он не машина, не алгебраическая цифра, а существо живое из кожи и костей»15. И тут мне стала ясна внутренняя направленность доклада. И я огорчилась, что она такова, что весь пафос Л[ьва] А[брамовича] п р о т и в критики, что для критики он не нашел доброго слова.

Разберемся же в его упреках.

Первый — самый серьезный — почему не о взрослой.

Тот же упрек делают читатели.

Телеграмма16.

Отвечу на это.

Махровое.

Диккенс. Берг[гольц] Ольга17.

Чарская. Вербицкая. Нагродская18.

И хотя есть огромный налет лакировки и ханжества — скажем, в произв[едениях] Кононенко19 — но до таких махровых цветов, как в детск[ой] лит[ературе], там, во взрослой, х[анже]ство не доходило.

Вот почему, говоря о х[анже]стве вообще, критику удобно брать примеры именно из детск[ой] лит[ературы]. Они нагляднее.

Второй — почему взята Осеева.

Недобросовестно было бы говорить о литер[аторах] менее заметных, скажем, только об А[лексине]20, и не приводить примеров фальши из произв[едений] крупных писателей, заслуженных.

Потому-то я и взяла из О[сеевой]21, что она [обрыв текста]

Многие меня упрекают, что я не <дала общей оценки книге Ос[еевой]> сделала оговорок о достоинствах Ос[еевой], говорила только о фальшивостях, да еще, по мнению моих критиков, м е л к и х. Но я не давала тут оценки книги. Я говорю об обществ[енном] явлении, именуемом в лит[ературе] ханжеством.

О дост[оинствах] и без меня говорили и писали много, так много, что Ос[еева], начавшая с «Бабки» и «Волшебного слова», О[сеева], у кот[орой] в 1[-й] кн[и­ге] тр[илогии]22 были удачные находки, написала 2[-ю] книг[у] гораздо бледнее, а 3-ю <уж совсем слабую> бледнее второй.

До этого довело говорение. О мелкости — дело не в мелкости замеч[аний] <банальность> (фальшивость интонации, по моему мнению, не мелочь, а ключ к пониманию внутр[енней] ценности вещи), а в том — характерны для книги приводимые мною мелочи или нет. По-моему, да, х[арактер]ны. Я утверждаю, что фальш[и] наст[олько] много в книге, гораздо больше, чем я привела <и на центр[альных] местах>. Совершенно противоречит ж[изненной] правде сце­на — детали — расстрела Марины Ив[ановны]. Мало правдоподобны заса­харенные фигуры генерала и секр[етаря] райкома в третьей части. Да вот я лучше приведу разбор книги, сделанный не мною, а чит[ателем] из [города] Йошкар-Ола и при этом горячего противника моей статьи, находящей ее неискр[енней], неубедит[ельной] и пр.

Стр. 623

Я вовсе не хочу сказать, что только такие отзывы. Нет, есть 2-3 письма, горячо защищ[ающих] Ос[ееву]. И тут я хочу ответить тов[арищу], упрекающему меня в том, что библиотекари… [обрыв текста]

Это не меня надо упрекать, а их. Неужели дело критики — снимать книги с полки, запрещать и пр.[?] Нет.

О Герасимове — учителях24.

Думать надо, и притом самим, собственной головой.

Как, например, с Лифш[ицем] и Агаповым25.

Напоследок одно частное замечание по поводу Жюля Ренара26.

[пропуск в тексте]…

О вкусе не сужу. Настроение же у меня — об этом я говорю сама, т.к. тут сведения я имею возможность черпать из первоисточника, отличное. Просто давно у меня не было такого прекрасного настроения. И тому есть серьезная причина.

[1) Сборник «Дети нашей родины» — [обложка] с золотом — тот сб[орник], для кот[орого] типичен и хар[акте]рен рассказ А[лексина] «Два подарка» — в кот[орый] помещены тусклые рассказы Инны Гофф, А. Иванова, Сыдыкбекова27, — еще более богатая, чем оно издано теперь]

1) Я верю, что наша сов[етская] лит[ература], вспомнив традиции Житкова и Гайдара, а также традиции классич[еского] р[усского] лит[ературного] слова, Т[олсто]го, Горького — возмужает, перестанет бояться правды, не испугается сегодняшних запугиваний, издаст новые книги — мужеств[енные], правдивые, трезвые, реалистич[еские] и романтич[еские]. Что касается специфики детского возраста, которой нас постоянно пугают, то она, разумеет­ся, есть, и лучше всего, на мой взгляд, выражена в одной строке Б. Житкова. Он знал, что ребенок и сам стремится туда, к настоящей взрослой жизни, и это-то стремление и есть «специфика детского возраста», одно из его наиболее существенных и плодотворных свойств. «Конечно, это уж не дети, кот[орые] любят быть детьми», — писал Ж[итко]в, — и без оскорбления принимают взрослые восторги своей наивностью. Тому ребенку, кот[о­рый] не развращен пошлыми восторгами перед искр[енним] детск[им] смехом и загорелыми мордочками, «хочется скорее взяться за настоящее, за взрослое, за большое, и не пробкой, а свинц[овой] пулей выстрелить из боевой винтовки. Он рвется туда, в страну взрослых, где найдется уж что наделать»28.

2) Настроение у меня отличное также и потому, что я верю: при след[ующем] своем докладе Л[ев] А[брамович] Кассиль, талантливый и серьезный писатель, не будет уже считать главным бедствием критику, а как руководитель секции, забыв беспристрастие, пристрастно — и страстно — кинется в бой за очищение литер[атуры] от разъедающего ее ханжества. Я надеюсь, что на след[ующем] докладе он не станет защищать сб[орник] «Дети нашей родины» за то, что в сб[орнике] этом 72 автора, а разглядит, — что ха­рак­т[ерными] для этого сб[орника] являются серые, бледные, трафаретные произведения — серые, несмотря на золотую нашлепку на переплете.

II

Материал для дискуссии (?) 14/4-5429

Вопрос о том, каково должно быть освещение произведений детск[ой] литер[а­туры] в печати, т.е., в сущности, вопрос о критике д[етской] л[итературы], неотделим от вопроса о том, каковы задачи, стоящие сегодня перед детск[ой] литер[атурой]. <Ведь критика и литература делают одно дело, а не 2 раз­ных> Задачи, стоящие перед критикой, тесно связаны с задачами, стоящими перед литературой. Говорить об одних, не говоря о других — бессмысленно.

Я, разумеется не претендую на то, чтобы здесь осветить все задачи дет[ской] л[итературы]. Это будет сделано на съезде писателей30, и мне это, конечно, не под силу. Я за это не берусь. Я скажу лишь несколько слов.

Но для этого мне надо вернуться к сущности дискуссии, происходившей в Союзе 13—14 апреля.

Дик. Это получило ложное освещение в Комс[омольской] Пр[авде]31. <Не только потому, что она ло… [далее текст оборван]> Во-первых, выступавших было человек 20, а К[омсомольская] Пр[авда] писала о 4. Мое [выступление] совершенно исказила. Исказила и других товарищей, напр[имер] Кассиля. Не упомянула интересных выступлений Барто, Кон, Карнауховой, Любимовой32 и т.д. А между тем, чуть ли не в каждом выступлении, даже неверных в целом (так! — М.М.), было ценное зерно, которое надо было не затаптывать, не пропускать мимо ушей, а вытащить наружу. Тогда выяснилось бы, что:

<Кассиль — сюжет, романтика Барто — учебники, хрестоматии Карнаухова — в школе и т.д.>

Центральным вопросом, кот[орого] касались все или почти все выступавшие, был вопрос о том, что и как должно изображаться в детск[ой] лит[ературе]. Всех это волновало. Положительное только? Нет. Отрицательное? Нет, не только отрицательное. И что именно и какое отрицательное? И в какой дозе? И что из плохого можно и что нельзя? Можно ли писать о хулиганстве? Или о воровстве? Нужно ли? И если писать об этом, то не загрязнит ли это всю детскую литературу? И не будет ли это излишний крен — от белого-белого к черному- черному? Одни слишком боялись белого-белого, другие черного-черного.

Мне хочется об этом сказать, о самой постановке вопроса.

Дело не в черном, не в белом и не в голубом. Дело в направленности, в цели.

Вот у нас говорят: основная задача — создать образ положительного героя. Это верно. Именно положительного героя и надо создать — такого, в ко­т[о­рого] дети влюбятся, кот[оро]му они захотят подражать. Надо создать такого положит[ельного] героя наших дней, которого они любили бы так же, как люби­ли и любят Бориса Голикова33 и Тимура Гайдара34, как любили и лю­бят Петьку Трофимова из «Пакета» Пантелеева35 и из замеч[ательного] его рассказа «На ялике», как любили героев рассказов Житкова, когда эти расска­зы еще издава­лись, как любят героев книг Катаева, маленьких и больших, <как будут любить Колю Дм[итриева] Кассиля>36. Но давайте задумаемся — в чем, собств[енно] положительность этих положит[ельных] героев? В чем их обаяние? Да в том, что они — герои борющиеся — иногда во время войны, иногд­а в дни и годы мира — но непременно борющиеся, сражающиеся, воюющие, и т[ак] к[ак] они герои сов[етского] о[обще]ства — побеждающие… Положит[ельный] герой сов[етской] лит[ературы] — и взр[ослой] и детской — это герой-воин, герой-строитель (под воином я понимаю воина не только буквально), герой-победитель. Если побеждает не он сам, то дело его побежд[ает]. Его положительность в том и заключается, что он борется со злом и его побеждает — как побеждает его Борис Голиков37 и Тимур, Петя Трофимов и капитан из рассказа Житкова «Механик Салерно», моряки из рассказа «Вата» или «Компас».

А раз это так, значит, даже для создания образа положит[ельного] героя необходимо яркое и конкр[етное] изображение зла и носителей зла. Вопрос не в дозе зла, не в том, как некот[орые] тов[арищи] на деле ставили вопрос: это зло или другое зло? Просто изображать или воевать? И в какой дозе? А в том, с какой целью? Для чего? Как?

1 съезд. Маршак38. Вигдорова39.

Почему надо изобр[ажать] зло? П[отому] ч[то] оно есть в н[ашей] жизни. Для чего? Для того, чтобы учить подраст[ающее] поколение с этим злом бороть­ся — учить, влюбив в образ положит[ельного] героя, не схематичного, а полнокровного, героя, кот[орый] с этим злом борется.

Говорят: война родит героев. В литер[атурном] смысле я бы перефразировала это так: борьба, конфликт, коллизия — увиденная в жизни, подмеч[енная] — родит образ положит[ельного] героя. Без подлинного, невыдуманного, увиденного в жизни конфликта — и правдивого образа положительного героя не создашь.

Макаренко40. Эту книгу41 с жадностью читают дети. Почему? Там есть кого любить, кого ненавидеть. Книга страстная. Там есть главное, что нужно читателю-подростку, юноше, народному читателю, — страстная борьба, неизбежная в нашей стране победа добра над злом. Но победа, доставшаяся ценой жестокой борьбы. Борьбы внутри коллектива детей, борьбы Мак[аренко] с педагогами бюрократами. А бюрократы и тогда и теперь борются страшным оружием — политической компрометацией того, кто им неугоден. Они и тогда это отлично умели, умеют отлично и теперь. Стоит человеку открыть рот против них, как они сейчас же начинают уверять, что он борется не против их безобразий, их косности, их равнодушия, а покушается чуть ли не на сов[етскую] власть. Прием испытанный. М[акаренко] испытал его на себе. М[акаренко] остался в борьбе победителем — и он — он, в созданной им книге — один из любимых образов полож[ительных] героев, образец, кот[оро]му жаждет подражать и подражает наше юношество. Многие, прочитав «Педагогич[ескую] поэму», идут в пед[агогические] вузы.

М[акаренк]о удалось создать образ положит[ельного] героя потому, что ему удалось увидеть и изобразить подлинный жизненный конфликт42, и изобразить с необыкновенной художественной достоверностью всех деталей: запечатлеть разнообразие говора, естественность положений, подлинность обстоятельств. Ему удалось создать образ положит[ельного] героя потому, что сюжет его книги служит раскрытию характеров.

А между тем, сохранилось очень интересное его признание43.

Значит, М[акаренко] поначалу хотел заняться конфликтом выдуманным. Он, человек, переполненный жизнью, работавший в самой ее гуще, он сначала хотел писать на основе абстракций… Я думаю, это беда многих наших писателей. Часто говорят: писатели не знают жизни. Это верно. Но дело не только в этом. Не знает человек, — может узнать. Но писатель д[олжен] не только знать жизнь, а и желать быть ей верным, не бояться быть ей верным, не считать, что жизнь, все увиденное, все пережитое им, это одно, а книга — это что-то другое. Книга может и должна учить смотреть на звезды, как призывал на дискуссии Л.А. Кассиль44, романтизировать, приподымать жизнь, может и должна учить мечтать — но родоначальница книги, ее родная мать <не догматика, не абст­рактная схема>, — сама жизнь. «Где жизнь — там и поэзия», — говорил Белинский45. Поэзия книги М[акаренк]о в высоте его мечты о человеке будущего ком[мунистического] общества, мечты, за воплощение кот[орой] он борол­ся, — но поэзия эта исходит из жизненно верных образов детей, взрослых, их говора, ссор, драк, <борьбы> задоров, смеха, труда. Вспомните, как [полюбили друг друга?] Чобот [и] Наташа. М[акаренко] был страстный проповедник, теоретик — но его проповедь, его теория пахли всеми запахами жизни, гудели всеми звуками жизни, вот почему он был художником и созданные им образы имеют власть и силу.

III

Выступления в защиту «Лит[ературной] Москвы». Март 1957. Пленум правления МО СП РСФСР46

I. Пропуская звенья в цепи

Докладчик47 неск[олько] раз ссылался на свои выступления в печати. Это дает мне право смотреть на его сегодн[яшнюю] ст[атью] в «Л[итературной] Г[азе­те]»48 как на часть доклада и полемизировать с ней.

В этой статье д[оклад]чик упрекает «Лит[ературную] М[оскву]» в тенденциозном подборе материала. А мне в высшей степени тенденц[иозной] представляется статья.

Чтобы доказать — обращусь к методу критич[еского] разбора. Я бы назвала его методом произвольного толкования и произвольного цитирования.

Юлия Нейман49.

1941

Москва тех дней… Крутой накат событий….

Не счесть утрат, не описать невзгод.

Но, сверстники, душою не кривите:

Он был, как факел, — чистый этот год!

Как штукатурка, сыпались уловки,

И, в силу обнажившихся причин,

В год затемнения и маскировки

Мы увидали ближних без личин.

И, отшвырнув сомнительные меры:

Анкеты, стажи, должности, лета,

Мы полной мерой храбрости и веры

Измерили, чем жизнь была чиста.

И нам, свидетелям, доныне святы

И дышат в нашей памяти поднесь

Дежурства, крыши и аэростаты —

Московских буден взрывчатая смесь.

Фасадов камуфляжное убранство,

Симфония отбоев и угроз

И это чувство гордого гражданства,

Впервые пережитое всерьез.

«Вот, например, ее стихотворение о 1941 годе, страшном годе начала войны. Характерно: за что он прославляется, за что называется “чистым”? Быть может, за то, что, несмотря на чудовищные испытания, советские люди выдержали и не сдались? За бессмертие их подвигов? Нет, совсем не за это. Первый год войны называется чистым главным образом за то, что якобы именно в тот год, благодаря безмерным страданиям и невзгодам, перенесенным нами, наконец-то…»50 и т.д.

II. Нейман

Оно маленькое, я прочту.

Поэт говорит о том, что люди измерялись в те годы не анкетами, а храбростью и верой. А что прочитал в нем критик?

См. газету II

Поэт говорит о доблести, о прямоте, о чувстве гордого гр[аждан]ства, а критик, вооруж[енный] желанием [поверх — тенденцией] видеть плохое, вкладывает в стихи иной смысл.

III. Та же тенденц[иозная] операция проделана Д[митрием] И[вановичем] со стихами Акима51

Я. Аким

Галич

Я вырос в городке заштатном

Среди упряжек и рогож.

И не был на рулон плакатный,

По счастью, город мой похож.

Там кузнецы у наковален

С утра томились от жары,

А на базаре куковали,

Стуча по кринкам, гончары.

Там были красные обозы

И в окнах пыльная герань,

Обманутых торговок слезы

И пьяных матерная брань.

….

Там песен яростно безбожных

Немало в детстве я пропел

И т.д.

«Автор с удовлетворением отмечает, что его родной город Галич “по счастью” до сих пор ничем не похож на “плакатные” наши города, т.е. на города с новостройками» и дальше:

«Автор радуется тому, что Галич — городок… где в окнах пыльная герань.

Обманутых торговок слезы

И пьяных матерная брань»52.

О Галиче поэт пишет

Кн. III53.

Читать I, II, IV и нач[ало] V строфы54.

Поэт говорит о городке 25 лет назад в дни его детства, о борьбе нового со старым, трудной борьбе, о красных обозах, об антирелигиозных песнях, о жарком труде кузнецов и гончаров, о том, что город не был плоским, однолинейным, как на плохом плакате, а был живым, противоречивым, бурным. А что пишет критик?

См. газета III

Первая передержка: где в стихах радость, что до сих пор нет примет нового?

Дальше см. газ[ету].

А где же красные обозы? Где проверка?

Нельзя же критиковать, облегчая свою задачу тем, чтобы выкидывать то, что противоречит вашей концепции.

IV. Далее Д.И. Еремин переходит к стихам Заболоцкого. Мне очень неловко было читать в «Лит[ературной] Газ[ете]» то, что написал Ер[емин] [о] Заб[о­лоц­ком]. Напомню:

«Каждое из них само по себе имеет право на существование»55.

Сказать так о стихах одного из крупнейших советских поэтов, многие лучшие стихи которого давно уже напечатаны не только на бумаге, но и в сердцах читателя, о стихах, кот[орые] войдут в хрестоматии, кот[орые] люди будут знать наизусть. Какое в этом барственное пренебрежение — какая бесхозяйственность — какое печальное непонимание масштабов. Как можно, говоря о З[аболоцком], не сказать о «Старой актрисе», стихах, глубоких, наст[оящей] фил[о­софской] лирике, в кот[орой] поэт задумался об искусстве и этике?

Какая печальная глухота!

V. Столь же тенд[енциозно] и без чувства масштаба говорит т. Ер[емин] о предисловии Эр[енбурга] к стихам Цв[етаевой]. Для всех любителей поэзии праздник — возможность читать в печати одного из крупнейших русских лириков XX века. Путь Цв[етаевой] сложен — и о ее сложном, трагическом пути с большим достоинством и проникновением, с истинным чувством масштаба, написал Эр[енбург]. Т[оварищ] Е[ремин] упрекает Эр[ернбурга] в том, что он не говорит об эмигр[ации] Цв[етаевой]56. Эр[енбург] об этом говорит. Но, по-видимому, Е[ремин] хотел бы, чтобы Эр[енбург] говорил т о л ь к о об этом. А Эр[енбург], сказав об этом, проанализировал стихи Цв[етаевой], приоткрыл нам ее путь и правильно сделал.

VI. Вот выступление Рябова57 я вспоминаю с горечью, возмущением, болью. Оно непристойно, общественно непристойно, иного слова я и хотела бы, да, к сожалению, подобрать не могу. Какое неуважение к памяти большого поэта, какое неуместное зубоскальство на могиле, какое неприличное похлопывание по плечу: «не лишенная дарования Ц[ветае]ва».

Читаешь такое и удивляешься неосмотрительности некот[орых] критиков. Они забывают слова М[аяковского]:

— А поэзия [обрыв текста]58

Ведь наступит будущее — и очень скоро — когда выйдут полн[ые] собр[ания] соч[инений] замеч[ательного] сов[етского] поэта Заб[олоцкого] и замеч[ательного] р[усского] поэта Цв[етаевой] — и пусть бы подумали т[оварищ] Рябов и т[оварищ] Ер[ёмин], в каком контексте в примеч[аниях] будут фигурировать их имена.

Шутка: назад от Белинского

VII. Очень тенденц[иозно] расправившись с поэзией в Лит[ературной] Москве, т[оварищ] Ер[ёмин] переходит к прозе. Тут я должна сразу оговориться: стихи в № 2 «Лит[ературной] М[осквы]» я ставлю выше, чем рассказы. В прозе по-наст[оящему] мне понравился лишь один рассказ Н. Жданова — тонкий, глубокий, сильный.

К «Рычагам»5 у меня есть худож[ественные] претензии. Очень внешне [о]х[а­рактери]изованы люди, их внутр[енний] мир раскрыт еле-еле… Но той вредной тенденции, кот[орую] приписывают этим рассказам критики и т[оварищ] Ер[ёмин], я в них не нахожу.

Постараюсь объяснить, как я их понимаю, их идейную сторону.

Разбирая подробно детали, заметив и папиросы, и грязь, т[оварищ] Ер[ёмин] как бы не приметил слона: заключит[ельная] реплика.

«Теперь что XX съезд скажет»60.

Эта реплика делает рассказ оптимистичным. Все персонажи знают, что съезд партии не оставит и их колхоз в том виде, в каком он есть, что партия поведет народ на борьбу с недост[атками]. В этой вере — оптимизм и смысл рассказа. То же и у Жданова. Т[оварищ] Ер[ёмин] смущен тем, что старуха думает: «Вер­но ли с нами сделали?»61 По-видимому, в самом деле не совсем верно — иначе не потребовалось бы исторических решений XX съезда партии.

VIII. Хочу сказать о детск[ой] и юнош[еской] прозе. Жаль, что докладчик не проанализировал, не выделил сильнейшее, лучшее.

Три книги

М[ария] П[авловна] Прил[ежаева]62

О[скар] Хавкин63

Бременер [Пусть не сошлось с ответом!]64

Все три — большой шаг вперед их авторов. Скажу о последней, п[отому] ч[то] вокруг нее идут споры. И то, как они идут, и то, какие из них сделаны админ[и­стративные] выводы, внушает мне серьезные опасения.

История т[ак] н[азываемого] обсуждения.

Похвалы Детгиза. Договор. Одобрения.

Вдруг — «Учит[ельская] Газ[ета]». Все только против.

Я отвечаю. Заговор молчания — ни один орган.

И вывод: Детгиз выкидывает книгу из плана.

Где же мысль редакции, где ее верность себе, стойкость?

«Поворот — все вдруг».

В чем же тут дело? Какие обвинения против повести?

«Злоупотр[ебления] черн[ой] критикой».

«Жарг[онный] язык».

Начну со второго.

Краскова считает жаргонными [слова]65

Напоследок

Хватил вина и
Горя лишку

Грибоедов, М[аяковский], Пушкин

Ну ладно.

О злоупотр[еблении] ч[ерной] краской. Речь идет о самой важной проблеме — воспитании молодежи. И если с этой стороны что-то неблагополучно, писатель должен сигнализировать. Ведь сигн[ализировал] же М[акарен]к[о]. Разве в «Пед[агогической] поэме» меньше черной краски?

[1] Текст печатается по рукописи: РГАЛИ. Ф. 3390. Оп. 1. Д. 66. Л. 94—112. Тексты конспектов выступлений Л.К. Чуковской приведены в соответствие с нормами современной орфографии и пунктуации.

[2] Здесь и далее в угловых скобках приводятся фрагменты текста, зачеркнутые в оригинале или вынесенные на поля, а в квадратных скобках — конъектуры.

[3] Л.А. Кассиль, чей доклад открывал дискуссию 13—14 апреля 1954 года. Далее, говоря о «докладе», Чуковская подразумевает именно доклад Кассиля.

[4] Об И. Дике см. в разделе 4 статьи М. Майофис «Общество по борьбе с ханжеством: Об одной незамеченной тенденции в литературе 1950-х годов» в этом номере «НЛО». Вероятно, Чуковская говорила о выступлении И. Дика на той же дискуссии, но не о его детской прозе.

[5] Сусанна Михайловна Георгиевская (1916—1974) — детская писательница, журналист, близкая приятельница и коллега Л.К. Чуковской. Чуковская много помогала Георгиевской в редактуре и подготовке к публикации ее книг, морально поддерживала ее в борьбе с редакторами и литературными чиновниками. На дискуссии 13—14 апреля 1954 года Чуковская говорила о повести Георгиевской «Отрочество» (1953) и ее недооцененности современной критикой.

[6] Журналист и писательница Фрида Абрамовна Вигдорова (1915—1965) с начала 1950-х годов была близкой подругой Л.К. Чуковской. Незадолго до апрельского диспута в свет вышла первая повесть Вигдоровой из ее трилогии, посвященной ученику А.С. Макаренко С. Калабалину. Дискуссия по повести Вигдоровой «Дорога в жизнь» состоялась 25 мая 1954 года в Доме детской книги. Чуковская выступала там с «защитой» (так она назвала подготовленный для выступления текст). Конспект ее выступления сохранился в архиве (см.: РГАЛИ. Ф. 3390. Оп. 1. Д. 69. Л. 2—11 об.).

[7] Речь идет о статье: [Брусничкина 1953]. Рецензия Брусничкиной была подробно разобрана и негативно оценена в статье Л.Ф. Кон: [Кон 1954].

[8] Государственный ученый совет — руководящий научно-методический орган Народного комиссариата просвещения РСФСР, занимался политикой государства в области науки, искусства, образования и социалистического воспитания. Организован М.Н. Покровским в 1919 году, после его смерти (1933) ликвидирован. В книге «В лаборатории редактора» Л.К. Чуковская вспоминала: «Комиссия по детской книге при Государственном ученом совете (ГУС), на утверждение которой издательство обязано было посылать редакционные планы, систематически вычеркивала задуманные редакцией веселые книжки для маленьких на том основании, что песенки, дразнилки, считалки, игры лишены познавательного и воспитательного смысла» [Чуковская 2011: 364].

[9] См. примеч. 5.

[10] Ср. с замечанием Л.К. Чуковской в письме А.И. Пантелееву: «Воля волн вообще загадочна. Редакция “Лит. газеты”, принявшая мою статью против ханжества с восторгом, поместившая ее на первой полосе в качестве редакционной, — вчера напечатала хва­лебную статью Алексина о “Чести товарища”. Я случайно видела этот фильм, это нечто чудо­вищное, цветное ханжество, конфетная коробка. В чем же линия, в чем идея?» [Пантелеев—Чуковская 2011: 56]. «Честь товарища» — детский кинофильм о жизни в суворовском училище; его литературной основой была повесть Б. Изюмского «Алые погоны» (1951).

[11] Цитата из письма, которое Л.К. Чуковская получила после публикации ее статьи «О чувстве жизненной правды». Автором письма был офицер-танкист, он предлагал Чуковской организовать «общество по борьбе с ханжеством» [Чуковская 1997, 2: 82].

[12] «Дети нашей Родины» — имеется в виду изд.: [ДНР 1953]. В этом сборнике был опубликован рассказ А. Алексина «Два подарка», удостоившийся острой критики Л.К.Ч. в статье «О чувстве жизненной правды».

[13] Имеется в виду книга Сусанны Георгиевской «Отрочество» (Новый мир. 1953. № 3, 4).

[14] По-видимому, Чуковская имеет в виду свою статью: [Чуковская 1953b]. Упоминаемые ниже обсуждения в Доме детской книге и Союзе писателей (в связи с возможным выдвижением на Сталинскую премию) относятся, скорее всего, к предыдущей повести Георгиевской «Бабушкино море» (М.: Правда, 1951).

[15] Цитата приведена Л.К. Чуковской на последней странице конспекта (Л. 112). Цитируется письмо В.В. Стасова В.В. Верещагину от 25 декабря 1879 года по изд.: [Верещагин — Стасов 1951: 72]. В цитате есть небольшие расхождения с оригиналом: слово «беспристрастие» у Стасова заключено в кавычки, слова «не может» и «не должен» выделены курсивом, вся конструкция от слов «качество» до конца цитаты заключена в скобки.

[16] Возможно, Чуковская разбирала тут рассказ Б. Житкова «Телеграмма». Ср. в ее книге о Жит­кове: «Его “Телеграмма” рассказывает о создании беспроволочного радиотелегра­фа, и здесь, так же как в хорошо построенной сюжетно-приключенческой повести, каждая глава движет вперед развитие основной коллизии, только вместо коллизии между храбрецом и трусом тут коллизия между разными способами решения научной задачи» [Чуковская 1955b].

[17] Вероятно, Чуковская имеет в виду опубликованную 25 марта 1954 года в «Литературной газете» статью О. Берггольц «О наших детях». Статья была посвящена проходившему в этот момент в Москве XII съезду ВЛКСМ. Чуковской могли быть важны в ней тезисы о «формализме» в пионерской работе, о том, что детям необходимо ощущение участия в «общенародном огромном деле», о том, что для детей нельзя жалеть «ни сил, ни энергии, ни сердца, ни выдумки» [Берггольц 1954a].

[18] Имеются в виду детская писательница Л.А. Чарская (1875—1937), автор женских романов А.А. Вербицкая (1861—1928), а также Е.А. Нагродская (1866—1930) — дочь А.Я. Панаевой, автор детективных, приключенческих и любовных романов. Примерное содержание это­го фрагмента речи Чуковской можно реконструировать по книге «В лаборатории редактора»: «Пафос редакторской деятельности Маршака был в отрицании предреволюци­онной литературы для детей, где царили сентиментальность, ханжество, сюсюканье. В отличие от литературы для взрослых детская литература предреволюционных лет пахла казенным монархизмом и либеральной чувствительностью» [Чуковская 2011: 268].

[19] Скорее всего, имеется в виду писательница Елена Викторовна Кононенко (1903—1981), которая до войны работала в детской литературе, а в военные годы перешла в журналистику и взрослую литературу. Автор книг «Маленькие испанцы» (1937), «Мы и дети» (1948).

[20] Имеется в виду Анатолий Алексин, критике рассказов которого посвящена часть статьи «О чувстве жизненной правды».

[21] О В. Осеевой и ее трилогии «Васек Трубачев и его товарищи» Л. Чуковская подробно писала в своей статье «О чувстве жизненной правды».

[22] Имеется в виду трилогия В. Осеевой «Васек Трубачев и его товарищи», выходившая с 1947 по 1953 год.

[23] Текст отзыва не включен в конспект.

[24] Скорее всего, имеется в виду фильм С. Герасимова «Учитель» (1939), главный герой которого, Степан Лаутин, приезжает после окончания педагогического института работать в родное село. Возможно, Чуковская хотела противопоставить изображение деревни и деревенской школы в этом фильме и в трилогии Осеевой.

[25] 6 апреля 1954 года в «Литературной газете» был опубликован отклик писателя Бориса Агапова на статью Михаила Лифшица, посвященную «Дневнику писателя» Мариэтты Шагинян. Статья Лифшица незадолго до этого вышла в № 2 «Нового мира»: ироничная и язвительная, она надолго стала предметом обсуждения в литературных кругах. Агапов обвинил Лифшица в снобизме, выдергивании цитат из контекста, намеренном игнорировании достижений Шагинян. В этой полемике Чуковская, скорее, солидаризировалась с Лифшицем, а не с Агаповым.

[26] Жюль Ренар (1864—1910) — французский писатель, автор романа о детстве крестьянского мальчика «Рыжик» (первое русское издание в переводе Софьи Парнок — М., 1936). Отли­чительной чертой этого романа было неприукрашенное изображение детства и взросле­ния. В первой половине апреля 1954 года, т.е. в те же дни, когда проходил диспут «О правде и лжи», в Москве гастролировал театр «Комеди Франсез», в программу которого была вклю­чена постановка «Рыжика». Л. Чуковская и многие ее друзья (например, А. Пантелеев, Ф. Вигдорова) были заинтересованными читателями дневников Ренара (в 1946 году в «Гос­издате» вышел том избранного Ренара, в который вошли фрагменты его дневников)

[27] Инна Гофф (1928—1991) — советская детская писательница, получившая известность в 1950 году повестью «Я — тайга». Впоследствии стала автором текстов известных песен «Ветер северный», «Август», «Когда разлюбишь ты», «Я улыбаюсь тебе», «Поле, русское поле». Тугельбай Сыдыкбеков (1912—1997) — киргизский советский писатель, автор одного из первых произведений киргизской литературы для детей — романа «Дети гор» (1952). Александр Александрович Иванов (1909—1976) — прозаик, драматург и поэт, после войны опубликовавший несколько книг для детей. Жил в Карелии.

[28] Эта же цитата была включена Л.К. Чуковской в ее книгу о Житкове и в тот фрагмент книги, который вошел в сборник: [Житков 1955: 44—45]. В примечании Л.К. Чуковская поясняет, что цитирует фрагмент «неопубликованной статьи». Скорее всего, речь идет о статье «Венский турок».

[29] Текст печатается по рукописи: РГАЛИ. Ф. 3390. Оп. 1. Д. 69. Л. 12—20 (начало); Д. 66. Л. 113—118 (окончание). Ретроспективная датировка неверна. В выступлении есть ссылка на статью «Комсомольской правды», опубликованную 25 апреля 1954 года; следователь­но, это не может быть выступлением на дискуссии 13—14 апреля. Скорее всего, этот текст был написан для выступления на одном из заседаний в Союзе писателей СССР в конце весны или начале лета 1954 года. Дискуссия 13—14 апреля упоминается здесь как недавно прошедшая, еще памятная слушателям, а Второй съезд писателей СССР — как ожидаемое, но еще не совершившееся событие. Это могло быть или заседание Детской секции СП СССР, посвященное обсуждению выступлений «Литературной газеты» (в пользу этой версии свидетельствует зачин текста), или заседание Секретариата СП: о решении Секретариата осудить И. Дика за его речь на дискуссии 13—14 апреля 1954 года Л. Чуковская сообщала Ф. Вигдоровой в письме от 3 мая 1954 года (см.: [Чуковская — Вигдорова]).

[30] Имеется в виду II Съезд писателей СССР, прошедший 15—26 декабря 1954 года.

[31] Речь идет о статье: [Русакова 1954]. Эта статья несколько раз упоминается в переписке Л.К. Чуковской и Ф.А. Вигдоровой: обе корреспондентки отзываются о статье чрезвычайно негативно, обвиняя Е. Русакову в намеренном искажении информации.

[32] Имеются в виду детские писатели А.Л. Барто (1906—1981), Л.Ф. Кон (1896 — после 1978), И.В. Карнаухова (1901—1959), В.А. Любимова (1895—1968).

[33] Правильно — Бориса Горикова (главный герой повести А. Гайдара «Школа») (1930), Голиков — настоящая фамилия Гайдара.

[34] Главный герой повести А. Гайдара «Тимур и его команда» (1940).

[35] «Пакет» — повесть А. Пантелеева (1933), посвященная Гражданской войне.

[36] Коля Дмитриев — главный герой повести Л. Кассиля «Ранний восход» (1953).

[37] См. примеч. 31.

[38] Скорее всего, здесь Л.К. Чуковская вспоминала речь С.Я. Маршака на Первом съезде писателей СССР (1934); в ней Маршак призывал покончить в детской литературе с «сухой дидактикой, нравоучительной литературой», которой довольствовались когда-то «бабушки и дедушки» нынешних молодых читателей. Эти юные читатели, согласно Маршаку, ждут от детской литературы «новых сведений, и новых переживаний, и новых слов», чтобы с ними говорили «без ложной сентиментальности, без фальшивых идиллий… о реальной жизни, суровой и радостной». В книге «В лаборатории редактора» Л. Чуковская цитирует эту речь по изд.: [Маршак 1934: 38].

[39] Здесь, по-видимому, Л. Чуковская вновь говорила о повести Ф. Вигдоровой «Дорога в жизнь» (1954).

[40] Далее Л. Чуковская говорит о «Педагогической поэме» (1931) А.С. Макаренко (1888—1939).

[41] В этом месте текст конспекта, включенный в ед. хр. 69, обрывается. Его продолжение находим в ед. хр. 66 того же архивного фонда.

[42] Поверх текста. — М.М.: «Но этого мало. Во многих он подлинный».

[43] Далее на странице — значок вставки и незаполненная часть листа, явно предназначавшаяся для цитаты. Скорее всего, Л.К. Чуковская собиралась процитировать следующий фрагмент из статьи А.С. Макаренко: «Интересно вот что: я работал в трудовой колонии им. Горького, мимо меня проходила сложная и напряженная жизнь нескольких сот молодых людей, но я считал, что эта жизнь настолько обыкновенна и проста, что она не может быть предметом художественного изображения. В моих записных книжках ничего не было записано именно об этой жизни, которую я лучше всего знал. Мне все казалось, что если я когда-нибудь напишу роман, то он будет на самую важную тему — о человеке, о любви, о великих революционных событиях. А беспризорщина — это обыкновенная жизнь, о которой и писать нечего, которую все знают» [Макаренко 1986: 177—178].

[44] Судя по пересказам очевидцев, на дискуссии «Правда и ложь в книгах для детей» 13—14 апреля 1954 года Л. Кассиль призывал возродить романтику в детской литературе.

[45] Цитата из цикла статей В.Г. Белинского «Сочинения Александра Пушкина».

[46] Текст печатается по рукописи: РГАЛИ. Ф. 3390. Оп. 1. Д. 69. Л. 22—54. Обозначение в текс­­те выступления статьи Д. Ерёмина как «сегодняшней» позволяет датировать выступление 5 марта 1957 года.

[47] Выступление представляет собой возражения на доклад и статью Д. Ерёмина, резко критиковавшего альманах «Литературная Москва».

[48] Речь идет о статье: [Ерёмин 1957].

[49] Юлия Нейман (1907—1994) — поэт и драматург, принадлежала к кругу друзей Арсения Тарковского и Марии Петровых. Печатала преимущественно переводы с языков народов СССР, собственные стихи публиковала с 1934 года, но довольно редко. Писала в основном «в стол», первую книгу стихов смогла выпустить только в 1974 году. Во втором выпуске «Литературной Москвы» были напечатаны три ее стихотворения; подборку открывало стихотворение «1941», которое цитирует Чуковская.

[50] Цитируется фрагмент из статьи Д. Ерёмина. Окончание цитаты: «…наконец-то / Как штукатурка, сыпались уловки, / И, в силу обнажившихся причин, / В год затемнения и маскировки / Мы увидали ближних без личин…» [Ерёмин 1957].

[51] Яков Аким (1923—2013) — детский поэт. Участник Сталинградской битвы. Первый сборник опубликовал в 1954 году. Во втором выпуске «Литературной Москвы» напечатаны три его стихотворения, цитируемый Чуковской «Галич» открывал подборку.

[52] Дословная цитата из статьи Д. Ерёмина.

[53] Три вертикальных линии в рукописи Чуковской, скорее всего, являются условным обозначением начала цитирования по другому источнику (книге или газете).

[54] Строфы стихотворения Акима, предназначенные для цитирования, Л.К. Чуковская выписала выше.

[55] Буквальная цитата из статьи: «Каждое из них само по себе имеет право на существование. Однако, когда читаешь их подряд, да еще вместе со стихами других поэтов, соседей по сборнику, отчетливо улавливаешь специфическую тональность…» [Ерёмин 1957: 2].

[56] Еремин прямо не упоминает эмиграцию, однако упрекает Эренбурга в том, что он не раскрыл «конкретных условий классовой борьбы в предреволюционной и пооктябрьской России, в которых Цветаева формировалась и творила» [Ерёмин 1957: 2].

[57] Речь идет о статье: [Рябов 1957].

[58] Скорее всего, здесь должна была последовать цитата из стихотворения В.В. Маяковского «Юбилейное»: «Нами / лирика / в штыки / неоднократно атакована, / ищем речи / точной / и нагой. / Но поэзия — / пресволочнейшая штуковина: / существует — / и ни в зуб ногой» — или цитата из его же стихотворения «Разговор с фининспектором о поэзии»: «— Поэзия / — вся! — / езда в незнаемое».

[59] Рассказ Александра Яшина «Рычаги» был опубликован во втором выпуске «Литературной Москвы» [ЛМ 1956: 502—513].

[60] Имеется в виду финал рассказа Яшина: «Когда председатель колхоза Кудрявцев и полевод Иван Коноплев шли из конторы по темной грязной улице, возобновился разговор о жизни, о быте, о работе — тот самый, который шел до собрания.

— Теперь что двадцатый съезд скажет! — то и дело повторяли они.

И снова это были чистые, сердечные, прямые люди, люди, а не рычаги» [ЛМ 1956: 513].

[61] Сюжет рассказа Н. Жданова «Поездка на родину» основан на том, что высокий начальник, некто Варыгин, приезжает в деревню к своей престарелой матери-колхознице. Мать обращается к нему на «вы»:

«Заварив чай, она поставила перед ним чашку и подсела к столу. “Вот что я у вас спросить хотела, — продолжала она. — Верно ли, нет ли ноне сделали с нами? Мы сегодняшний год конопли сеяли, семьдесят четыре гектара. Только посконь зацвела, а тут, глядим, яровые созрели. Мы было жать да скирдовать, а нам молотить велят да вывозить. А посконь, если ее вовремя не убрать, так ведь и матёрки не жди…”

“Она думает, от меня все зависит”, — растерянно думал Варыгин, стараясь припомнить, что такое эти “посконь” и “матёрка” и какая между ними связь. Но припомнить так и не мог.

— Вопрос политический, — проговорил он вслух. — На первом месте у нас всегда должно стоять государство. Все зависит от уровня сознательности масс.

Он замолчал, чувствуя, что говорит не то» [ЛМ 1956: 411].

[62] Здесь речь шла, скорее всего, об одной из двух повестей М.П. Прилежаевой (1903—1989): «С берегов Медведицы» (1955) — о детстве и юности М.И. Калинина, или «Начало» (1957) — о молодых годах В.И. Ленина. Л.К. Чуковскую связывали с М.П. Прилежаевой конфликтные и напряженные отношения, так что упоминание ее здесь можно расценивать как попытку выстроить «объективную», «беспристрастную» картину.

[63] Оскар Адольфович Хавкин (1912—1993) — детский писатель, друг Л.К. Чуковской. Скорее всего, Чуковская рассказывала о его повести 1956 года «Моя Чалдонка» — о жизни тылового сибирского поселка во время войны. В книге «В лаборатории редактора» Чуковская будет подробно разбирать повесть Хавкина «Месяц Диких Коз» (М.: Советский писатель, 1959) [Чуковская 2011: 98—111].

[64] Повесть М. Бременера «Пусть не сошлось с ответом!» была опубликована в 10-м номере журнала «Юность» за 1956 год и поначалу получила много восторженных откликов [Дик 1956, Гальперина 1956]. 16 ноября 1956 года состоялось ее обсуждение в Доме детской книги — повесть высоко оценили большинство участников дискуссии. Однако по итогам дискуссии в отделе школ ЦК была подготовлена докладная записка, где повесть обвиняли в «очернительстве» советской школы, а писателей, ее поддержавших, — в групповщине. В качестве противодействия этой тенденции отдел школ ЦК рекомендовал «Учительской газете» высказаться по этому поводу: негативные рецензии не заставили себя ждать (см.: Учительская газета. 1956. 19 декабря). После этого повесть Бременера удостоилась отдельного негативного упоминания на очередном пленуме ЦК ВЛКСМ в докладе его первого секретаря А. Шелепина, была исключена из издательского плана «Детгиза» и была издана только в 1959 году — в сильно отцензурированном виде и с другим названием. О творческой истории и рецепции повести Бременера см.: [Майофис 2016].

[65] Речь идет о статье: [Краскова 1956]. Разбор этой статьи см. в: [Чуковская 2011].