Самуил Лурье
Линия жизни

"Чайка", № 8(24) / 2002

24 марта исполнилось 95 лет со дня рождения Л.К. Чуковской

Про Лидию Корнеевну писать юбилейное — неловко. Юбилейные тексты требуют редких существительных, приподнятых эпитетов, местоимений типа весь и самый, наречий навсегда и никогда…

Так, ритуальными преувеличениями, живые избывают вину перед ушедшим человеком — за то, что умеют обойтись без него.

Лидию Чуковскую не преувеличишь. И не разрисуешь интересной светотенью: восславим, дескать, добродетели и заслуги, а остальное великодушно задрапируем, но так, чтобы передать объем, — не то фигура выйдет неправдоподобно плоской, как положительный герой в романе.

Тут ни объема, ни даже плоскости: Лидия Корнеевна была — во всяком случае, так представляется мне — была человеком одного измерения.

Она знала, в чем смысл ее жизни. И жила так, чтобы этот смысл осуществлять, по возможности не отвлекаясь. Одна-единственная страсть составляла ее характер. Ее личность, ее судьба, ее работа, и даже ее внешность выражали идею, которая в геометрии называется прямой линией, а в нравственном обиходе — правдой.

Кратчайшее расстояние между двумя фактами.

Лидия Корнеевна полагала правду наивысшей ценностью, верила в нее, любила ее самозабвенно. А ложь была ей физически ненавистна. Она умела их различать. И не умела забывать. Вот, собственно, и всё — все ее ресурсы. Слог — не в счет, начитанность — подавно: были среди ее современников люди более образованные, были и такие, кто писал ярче (а она перед ними преклонялась) — были, да почти все вышли. Остались — несколько гениев и она.

Впрочем, это всего лишь игра слов и случая. Погибни она году в сороковом, автором только «Софьи Петровны» — то есть тетрадки с повестью, — ей простили бы безупречную жизнь: за то, что короткая и не при нас, нам не в укор. Явись эта повесть в печать, скажем, в начале шестидесятых — другая была бы слава, с настоящей любовью, — да и мы жили бы сейчас, пожалуй, в стране хоть немного другой.

Вообще-то правду, в отличие от истины, мало кто любит. В отличие от истины, правда проста. И слишком, что ли, доступна. Почти каждому дано чувствовать разницу между плохим и хорошим. Обыденного здравого смысла достаточно, чтобы сопоставить доступные наблюдению факты и оценить ситуацию. Например, если в вашем городе за несколько месяцев исчезло сто тысяч человек, и все они объявлены врагами, — а среди них ваши родственники и друзья, про которых вам точно известно, что они такие же лояльные граждане, как вы, — невозможно, кажется, не понять, что происходит. Роберт Конквест в «Большом терроре» так и пишет: мол, в тридцать седьмом-то (если не ошибаюсь) году всем разумным жителям СССР должно было стать уже совершенно ясно, что к власти пришла банда убийц.

Однако похоже на то, что к тридцать седьмому в СССР уже не было разумных жителей. Из бесчисленных свидетельств привожу последнее по времени — в только что напечатанной беседе Даниила Гранина с Николаем Крыщуком: «Вообще люди один за другим просто исчезали, в том числе ребята из нашего класса, — рассказывает Гранин. — Это воспринималось болезненно, тяжело, но опять же не вызывало никаких размышлений: что за порядок такой? что за государство?» Писатель даже утверждает, что и по другую сторону тюремной решетки царило такое же повальное слабоумие: «Сажали миллионы людей, но все эти миллионы были преданы советской власти. За ничтожным исключением». — «Но была ведь Лидия Корнеевна Чуковская, — возражает Николай Крыщук. — Она еще в 30-е годы написала повесть «Софья Петровна». С абсолютно ясным пониманием происходящего». — «Не знаю, — отвечает Гранин. — Я всегда сомневался в этих вещах». — «Вы сомневаетесь в том, что повесть написана в 30-е годы?» — «Я не имею права так говорить, не могу…»

Не имею права, не могу, — а все-таки попробую — ведь мертвые практически беззащитны, а мысль о чужом интеллектуальном превосходстве невыносима. Тем не менее, придется как-то притерпеться: рукопись «Софьи Петровны» — та самая тетрадка — находится в Национальной библиотеке, датировка неподдельна и несомненна, подтверждается другими документами, вообще — такой проблемы нет, это не загадка «Тихого Дона».

Хотя, действительно, получается некрасиво: огромная страна полностью потеряла чувство реальности, а какая-то близорукая интеллигентка, знавшая о жизни только то, что рассказано в русской литературе, — увидела правду и, презирая смертельный риск, всю выговорила вслух. Инженерам душ, властителям дум теперь обидно.

Решусь предложить утешительную гипотезу: дело не в силе интеллекта, а как раз в классической литературе — в совести, ею воспитанной, — и еще в любви. Ведь каждый подопытный из всех этих обезумевших миллионов должен был, обязан был хоть кого-нибудь да предать — такая такса, плата за вход… Об этом, собственно, и написана «Софья Петровна»: не огорчай палача, — нашептывает инстинкт самосохранения, — отдай ему своего человека, отвернись, отступись, живи, как будто не любил, — в беспамятстве. (- Вот и молодец, вот и умница! — орет пропаганда).

Вот почему никто никогда даже не попытался убить Сталина, отомстить за кого-нибудь из близких (а он-то как верил в советский народ: сколько расстрелянных за «тернамерения», среди них сколько детей!). Кончилась в стране любовь, за ней — совесть, и здравый смысл сошел на нет, обратился в трепет. У всех — однако же за некоторым исключением — вот именно, за ничтожным; эпитет подобран со вкусом.

Лидия Чуковская очень долго не позволяла себе умереть, но жизнь переносила с трудом: запах лжи преследовал ее повсюду. Все ее сочинения написаны против лжи. В каждом поставлен один и тот же опыт: вот что происходит с фальшивыми ценностями под лучом простодушного здравого смысла.

Это проза правды, — ее не любит почти никто. Как призналась одна дама в газетной рецензии на только что вышедший двухтомник (между прочим, две большие и важные вещи напечатаны впервые): «обаяние «подтасовщиков», коими являются иные мемуаристы, нам милее, нежели твердость ригористичного педанта». Вот-вот. Лидия Чуковская все еще далеко впереди, она дожидается нас в иной, человечной и умной России.

Но честь нынешней — олицетворила. И останется в ее истории — тут не обойтись без юбилейного слова — останется навсегда.

Самуил Лурье (Санкт-Петербург)

N.B. Печатается по тексту, приведенному в электронной библиотеке Белоусенко.