Юрий Карякин
Л. К. Чуковской

Ю. Карякин, Достоевский и канун XXI века, Москва, Советский писатель, 1989

30.III.831

Дорогая Лидия Корнеевна!

Уже то, что в те времена свершили Ахматова своими стихами и Вы — «Записками», — это, конечно, великий и, наверное, беспримерный подвиг, в самом первозданном — русском — смысле этого слова.

Поблагодарим гетевского Эккермана, толстовского Гусева или пушкинского Пущина, но чтоб такое, что сделали Вы — вместе! — такого еще не бывало.

Две женщины оказались мужественнее — в своих чувствах, мыслях, в своей совести и работе, в Слове и поступках — мужественнее скольких тысяч «мужей», две «рафинированные интеллигентки» — надежнее самых «твердокаменных» и «стальных».

В числе других (оказывается, их было не так уж мало) Вы спасали и спасли честь и совесть нашего народа, честь и совесть русской интеллигенции, русской литературы, честь, совесть и достоинство русского Слова — лучшего, может быть, что у нас есть, Слова, которое было и осталось — делом.

Откуда это? почему? Я не нахожу пока другого ответа, кроме: это — от культуры, от многовековой культуры (нашей и мировой), ставшей Вашей и Ахматовой второй натурой, это — от верности Пушкину.

Не случайна, конечно, — я не знаю, осознана ли? — ваша гениальная конспирация: «Я попросила ее почитать мне Пушкина»… Пушкин = «Реквием»!

И какое дело до того, что кому-то и это «не нравится» («Реквием» и «Записки»)? Полуживые, искалеченные, окровавленные люди выстояли сами, спасали и спасли общенародную культуру, совесть, и… они же «всех виноватей»! И кто обвинители? Те, кого хватают инфаркты не от бед и горя своего народа, а лишь от страха не угодить начальству, потерять место или от ожирения…

Успеете наахаться
И воя, и кляня.
Я научу шарахаться
Вас, смелых, от меня…

Вы обе научили. Вас обеих шарахаются. И то, что вы обе сделали, — это и есть небывалый РЕКВИЕМ и, одновременно, ГЕРОИЧЕСКАЯ СИМФОНИЯ, написанные буквально под топором.

Я знаю, Вы скажете: «Преувеличиваете…» Но я в этом убежден и благодарю судьбу за то, что она, «в порядке чуда», привела меня к Вам.

Ошибка той старухи, которая спутала Вас с Ахматовой, не так уж безосновательна.

Стихи, сочиненные втайне, произносимые шепотом, записанные на бумажке, которая тут же — после запоминания — сжигается, — я не знаю страницы в истории литературы более страшной, трагической и прекрасной. А потом еще — воскрешение по словам отдельным, по строкам. А беспомощно-требовательное ахматовское — «Вспомните, Лидия Корнеевна!..».

Страшно подумать: не будь всего этого, не сохранись все это…

Если б у меня был поэтический или музыкальный дар: как мне хотелось бы написать о той, которая создала «Реквием», и о тех одиннадцати, которым она читала его и которые остались ей верны и спасли и ее и его. Но это сделают и без меня, — я абсолютно уверен. Нам вообще, я убежден, нужна книга не только о тогдашних преступлениях, но и о подвигах тогдашних.

Мне всегда больно, когда я вспоминаю Ваши слова: «Я писатель без читателей», сказанные мне с год назад. Но Вы же знаете, что это и так, и не так. Надеялись ли Вы пережить Сталина? Переписать «Записки»? Увидеть их изданными?.. Сейчас у Вас сотни (много — тысяча) читателей. Но дело-то главное — сделано! Будут, будут они изданы и у нас. Вы, может быть, сами не представляете, как Вы уже сейчас помогли и помогаете людям. Ваша книга сама выращивает братьев.

Поразительна Ваша беспощадность к себе и к любимому «предмету». Вы — из редчайших людей, которые умеют не лгать, точнее — не умеют лгать (а еще, наверное, точнее — выучились не лгать). Меня всегда обессиливало и бесило, когда сладко-мужественные рожи назидали мне и другим: Чехов выдавливал из себя раба… Сам, дескать, вынужден был признать… Говорилось и говорится это так, будто сами они и не ведают, что такое раб в тебе… Чехов — Чехов! — по каплям выдавливал, а они — пуды лелеют <…>.

Уже не собственно о «Записках», а о Книге. Какая здесь школа культуры, школа редактирования. «Примечания» — особый гигантский и красивейший труд.

Мысли Ахматовой, сохраненные Вами (все, а для меня особенно — о Достоевском и Толстом, о том, что для Фигнер не было поэзии, о «категории времени», об «апокалипсической грубости», о небывалости пережитого нами), — драгоценны и невосполнимы. Ваши собственные мысли —

ритм в прозе;

только когда пишешь — понимаешь;

о Достоевском как эпитете;

о том, как поэт просит помощи у поэмы;

о бессмысленности извлечения политических корней из художественного произведения;

о стихотворении «Есть три эпохи…»;

о поэзии Анны Андреевны в целом;

конечно, о Герцене; конечно, конечно, о «Поэме без героя» —

все это для меня очень родное.

«Недостатки»? Сейчас не хочется. Да и пустяки они в сравнении с главным. Да и как без них? Или они — просто ошибки, недосмотр, или они в крови у человека, у всякого человека. Да и кто я такой, чтоб судить? Для меня главный вопрос: смог ли бы сам? (Знаю, что Вы не любите слово «смог», но, кстати, у Достоевского оно встречается на каждом шагу.)

Противореча себе, присоединюсь к Анне Андреевне в Вашем споре насчет Стасова: его суждения о Достоевском и Гойе насквозь ермиловские. Относительно Чехова я ближе к Вам. Но зато как хорошо Вы молча помирились на Герцене!

Да, я давно хотел рассказать Вам один случай и задать один вопрос. В «Поэме без героя» — можно услышать ВСЮ AXМАТОВУ, как в «Сне смешного человека» — всего Достоевского. Здесь — какая-то небывалая музыкальность (без которой это было бы и невозможно). То и другое — как бы финал грандиозной симфонии. Слышал я в «Поэме» и «Реквием», но опять-таки — музыкально. Но вот однажды ночью, перечитывая ее в сотый раз по нашему «синему» изданию, я вдруг обомлел: «В печной трубе воет ветер, и в этом вое можно угадать очень глубоко и очень умело спрятанные ОБРЫВКИ РЕКВИЕМА…» Тут же позвонил «Наташе хорошей»2: она была тоже поражена и призналась, что не замечала. Так гениально-пушкински обойти цензуру! «Я очень глубоко (!) и очень умело (!) спрятала «Реквием» — ищите!..» Замечено ли это?

Дорогая Лидия Корнеевна! Спасибо Вам бесконечное и — держитесь, держитесь, держитесь. Работы Вам и здоровья! ВР. S. В ответном письме Лидия Корнеевна, конечно, очень удивилась тому, что я очень удивился очевидному (насчет «Реквиема» в «Поэме без героя»).

Мне почему-то хочется привести здесь отрывок из стихотворения Н. Коржавина Памяти Марины Цветаевой:

Не кормились — писали.
Не о муках — о деле.
Не спасались — спасали,
Как могли и умели.

Не себя возносили
И не горький свой опыт —
Были болью России
О закате Европы.

Не себя возносили,
Хоть открыли немало, —
Были знаньем России!..
А Россия — не знала.

А Россия мечтала
И вокруг не глядела,
А Россия считала:
Это плевое дело.

Шла в штыки, беседовала —
Как играла в игрушки.
…И опять открывала,
Что на свете был Пушкин.

Юрий Карякин

1. Я публикую это свое письмо в качестве свидетельства того, как А. А. Ахматова и Л. К. Чуковская (конечно, не только они) помогали людям не потерять точные ориентиры в те времена, когда как раз и сбивались все и всякие ориентиры, когда штамповались такие духовно-нравственные «компасы», где «север» или «восток» определялся в зависимости от какой-нибудь очередной «Малой земли», причем то, что вчера было «севером», сегодня становилось «югом».

2. Н. И. Ильиной