Высокие звёзды

Литературная газета, № 105 / 31 августа 1963 г.

«Песни безымянных певцов. Народная лирика Северного Кавказа». Переводы Н. Гребнева. Махачкала, 1960. «Песни былых времен. Лирика народов Средней Азии». Перевод Н. Гребнева, Ташкент, 1961.

Сегодня ко мне привязались стихи. Что бы я ни делал, куда бы ни шел, я повторяю их опять и опять:

Дорогая моя, мне в дорогу пора,
Я с собою добра не беру.
Оставляю весенние эти ветра,
Щебетание птиц поутру…

Конечно, самая тема стихов по очень понятной причине не может не найти отголоска в каждой стариковской душе. Но думаю, они никогда не преследовали бы меня так неотступно, если бы в них не было музыки. Прочтите их вслух, и вы живо почувствуете, как приманчивы эти певучие строки, которые наперекор своей горестной теме звучат так победно и мужественно. Прочтите их вслух, и вам станет понятно, почему и в комнате, и в саду, и на улице я сегодня повторяю их опять и опять:

Дорогая моя, мне в дорогу пора,
Я с собою добра не беру…

Этот щедрый, широкий анапест, органически слитый с торжественной темой стихов – ра-ро-ра-ру, которыми так искусно озвучен весь стих, сами собою побуждают к напеву. И мудрено ли, что этот напев не покидает меня сегодня весь день:

Дорогая моя, мне в дорогу пора…

Чьи это стихи? Никак не вспомню. Старого поэта или нового? Не может быть, чтобы это был перевод: такое в них свободное дыхание, так они естественны в каждой своей интонации, так крепко связаны с русской традиционной мелодикой.

В них нет ничего «переводческого», ни малейшей натуги, никакого насилия над синтаксисом.

Поэтому я был так удивлен, когда кто-то из домашних, услышав, какие слова я бормочу целый день, сообщил мне, что это стихи знаменитого дагестанца Расула Гамзатова «Высокие звезды», переведенные поэтом Н. Гребневым с аварского на русский язык.

И мне сразу вспомнилось, что я действительно вычитал эти стихи в книге Расула Гамзатова «Высокие звезды», но, по плохому обычаю многих читателей, так и не потрудился взглянуть, кто же перевел эти стихи.

О Гребневе заговорили у нас лишь в самое последнее время, лишь после того, как гамзатовские «Высокие звезды», переведенные Н. Гребневым и Я. Козловским, по праву удостоились Ленинской премии.

Это случилось полгода назад. Между тем Гребнев при всей своей молодости далеко не новичок в литературе, и мне кажется, пора нашей критике приглядеться к нему более пристально.

Перед советским читателем у него есть большая заслуга: долгим и упорным трудом он создал одну за другой две немаловажные книги – две антологии народных стихов. В одну из них вошли переведенные им сотни (не десятки, а сотни!) песен различных кавказских народностей, а в другой столь же богато представлен, только в его переводах, среднеазиатский фольклор: узбекские, таджикские, киргизские, туркменские, уйгурские, каракалпакские песни.

Составить такие обширные своды памятников устного народного творчества и воспроизвести их на другом языке обычно бывает под силу лишь многочисленному коллективу поэтов. Сборники, составленные Гребневым, – плод его единоличного труда. Он не только переводчик всех песен, но и усерднейший их собиратель, не только поэт, но и ученый-исследователь. Таким образом, к переводам гамзатовской лирики он подошел во всеоружии обширного опыта, как зрелый и надежный талант, крепко усвоивший традиционные формы устной народной поэзии.

Не будь Расул Гамзатов народным поэтом, Гребнев, я думаю, даже пытаться не стал бы переводить его песни. Он любит и умеет воссоздавать в переводах народную фольклорную поэзию или ту, которая родственна ей.

Одно из заметнейших мест в творчестве Расула Гамзатова занимает, конечно, песня. И это вполне естественно: все подлинно народные поэты любили изливать свои чувства в тех канонических песенных формах, которые были даны им народом, – Бернс, Шевченко, Петефи, Кольцов, Некрасов.

Но песнями, разумеется, не исчерпывается творчество дагестанского барда. У него есть другие стихи – философские. Это тоже народный жанр: во всяком, особенно восточном, фольклоре бытует несметное множество стихов-афоризмов, стихов-изречений, воплощающих в себе народную мудрость. В последние годы именно к этим стихам все чаще тяготеет Гамзатов. Здесь второй из его излюбленных жанров. Здесь он является нам не как поэт-песнопевец, а как пытливый мудрец, доискивающийся до подлинного смысла вещей.

Эти стихи-афоризмы, стихи-изречения стали, так сказать, исключительной специальностью Гребнева. Здесь-то и добился он наибольших удач. Стихотворения Расула Гамзатова успешно переводят и другие поэты: Я. Козловский, Вера Звягинцева, И. Снегова, Е. Николаевская и другие, но один только Гребнев отдает свои силы переводу стихов-афоризмов.

Их у Гамзатова множество. Это раньше всего его знаменитые «Надписи»: «Надписи на дверях и воротах», «Надписи на кинжалах», «Надписи на могильных камнях», «Надписи на очагах и каминах», «Надписи на винных рогах». Немало глубоких сентенций заключено точно так же в его «Восьмистишиях», вошедших вместе с «Надписями» в сборник «Высокие звезды».

Переводить их не так-то легко. Вся их ставка на лаконизм, на меткость. Они требуют самой строгой чеканки. Все их содержание должно уместиться в минимальном количестве строк. Здесь не может быть ни единого лишнего слова, ни одной сколько-нибудь дряблой строки. У многих переводчиков для заполнения ритмических пустот всегда наготове слова-«паразиты». Но стиль стихов-изречений гнушается такими словами и беспощадно отметает их прочь. Здесь каждая буква на весу, на счету. Для этого жанра типична следующая, например, надгробная надпись:

С неправдою при жизни в спор
Вступал джигит.
Неправда ходит до сих пор,
А он лежит.

Такая огромная мысль, а Гамзатов вместил ее в четыре строки. Лаконичнее выразить ее никак невозможно. Мобилизованы только такие слова, без которых нельзя обойтись.

Гребнев прошел долгую школу этого строгого стиля. Ведь уже в переводах кавказской поэзии он показал себя умелым чеканщиком афористических строк. Вот как, например, отчеканил он в своей первой антологии меткое изречение балкаро-карачаевцев:

«Мой беленький», – как женщина ребенку,
Ворона напевала вороненку.

Или созданное лаками глубокомысленное утверждение:

Не гордись ты ни шубой овчинной,
Ни красой твоего скакуна,
Может сделать мужчину мужчиной
Только женщина, только жена.

У каждого из этих стиховых афоризмов «бездна пространства» (как сказал бы Гоголь). Каждое нетрудно развернуть в поучительную многословную притчу.

Иногда стихи-афоризмы Расула Гамзатова совершенно отходят от песенного склада и лада и их дикция приближается к прозе:

Пить можно всем,
Необходимо только
Знать: где и с кем,
За что, когда и сколько?

Из всего сказанного вовсе не следует, что Гребнев – безукоризненный мастер. Бывают у него и провалы, и срывы – печальное следствие слишком торопливой работы. Девушка, например, в одном из его переводов поет:

В зеркало гляжусь, как на беду.
Что со мной? Отец, имей в виду:
Если я за милого не выйду,
Изойду слезами, пропаду.

Это разговорное «имей в виду» явно выпадает из стиля. Да и первая строка не очень крепкая.

Перевод был сделан в конце пятидесятых годов. Теперь таких срывов у Гребнева нет: в последние годы он усовершенствовал свое мастерство, и дисциплина стиха у него сильно повысилась.

О стихах-афоризмах нередко приходится слышать, будто все они явились плодом «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет». Но если применять эти строки к стиховым афоризмам Расула Гамзатова, их следует перефразировать так: ума горячих наблюдений и сердца радостных замет.

Потому что, хотя его «Восьмистишия» и «Надписи» нередко бывают окрашены горестными думами о бренности всего существующего, эти думы постоянно приводят его к оптимизму:

Мы все умрем, людей бессмертных нет.
И это все известно и не ново.
Но мы живем, чтобы оставить след:
Дом иль тропинку, дерево иль слово.
Не все пересыхают ручейки,
Не все напевы время уничтожит,
И ручейки умножат мощь реки,
И нашу славу время преумножит.

Вообще никакому унынию нет места в этой жизнелюбивой душе, умеющей даже сквозь слезы радоваться, благословлять, восхвалять, восхищаться. Недаром в книгах Расула Гамзатова такое множество славословий, дифирамбов и гимнов. И он не был бы истым кавказцем, если бы самые торжественные, величавые гимны не сплетались у него с неожиданной шуткой, как у заправского тамады во время застольного тоста.

Это парадоксальное смешение двух разнородных стилей – пафоса с юмором, торжественного гимна с улыбкой – одна из глубоко национальных особенностей Расула Гамзатова.

В своем гимне всемирным красавицам он, например, выражает свой восторг при помощи такой эксцентрической шутки:

Я в девушек пожизненно влюблен.
Не потому ль с ума схожу от ревности
К соперникам, которых миллион?

Всякий раз, когда в те порывисто-нежные признания в любви, которые звучат у Гамзатова так задушевно и пламенно, он вносит блистательное свое остроумие, я думаю о другом его переводчике – Я. Козловском, умеющем артистически воссоздавать в переводе эту своеобразную черту его творчества. Очевидно, переводчик и сам обладает тем богатством душевных тональностей, которые так типичны для поэзии Расула Гамзатова.

Вообще в таланте Козловского есть немало такого, что сближает его с этой поэзией. Он прирожденный поэт-вокалист: звонкая, плавная, напевная речь неотделима от его переводов. Кажется, если бы даже он захотел, он не мог бы написать ни одной непевучей, шершавой, косноязычной строки. Слова его в переводах будто сами собою создают музыкальный напев:

Давайте, давайте, чтоб песню начать,
Вино молодое пригубим.
И в левую руку возьму опять
Мой бубен, мой бубен, мой бубен.

Словом, поздравляя нашего дорогого Расула Гамзатова с всенародным признанием его великих заслуг, мы поздравляем его также и с тем, что среди друзей его поэзии нашлись мастера, которые так любовно, с таким тонким и сильным искусством сделали ее достоянием русской поэзии.

Корней Чуковский