Светлый талант

Литература и жизнь / 7 декабря 1960 года

Коренастый, моложавый, здоровый, с крепкими зубами и плечами, с широкой грудью кузнеца или грузчика, Лев Квитко, как и все очень здоровые люди, был всегда спокоен, молчалив и медлителен. Казалось, он непременно доживет до ста лет. Было даже странно представить себе, что он может когда-нибудь хоть на один день заболеть.

За всю свою жизнь я не встречал человека, который был бы в такой полной гармонии с самим собою, с природой, с людьми.

И в творчестве был он счастливец: так богат и неистощим был его песенный дар, что ему случалось в иные недели создавать по восемь, по десять стихотворений подряд, и каждое радовало своей поэтичностью.

В том-то и заключалось его литературное счастье, что любая заурядная вещь, стоило ей попасть ему на глаза, могла сделаться для него сюжетом великолепных стихов: поистине ему писалось, как дышалось, — непринужденно, без малейшей натуги.

Вообще в те далекие годы, когда я познакомился с ним, он прямо-таки не умел быть несчастным: необыкновенно уютен и благостен был для него окружающий мир. Недаром целый цикл стихов носил у него название «Здравствуйте!». Здесь была его единственная, всепоглощающая центральная тема: безмерное, самозабвенное восхищение миром, пламенное спасибо природе за то, что она существует. Кажется, не было такой яблони, такой ласточки, такого облака, такого цветка, которым он не сказал бы спасибо. В его стихах мы то и дело читаем:

Хорошо нам под дождем.

****

Хорошо во мхах зеленых!

****

Колодцу по сердцу, когда берут
в нем воду…

****

Опущу ведерко,
А вода в колодце
Как пойдет кругами,
Точно улыбнется!

И не было, кажется, такого мгновения, когда бы он не чувствовал чудесности всего существующего. Чудо — излюбленное слово его словаря. И самое большое чудо — вечная воля природы к новым и новым зачатиям, к новым и новым рождениям:

Что это: сказка, песня
Или чудесный сон?
Арбуз тяжеловесный
Из семечка рожден.

И вот его восклицание о крохотном побеге моркови:

Ну, разве не чудо,
Что чубик такой
Пробился, прорвался
Сквозь слой земляной?
Он землю буравил.
Он лез напролом,
Он к свету и солнцу
Пробрался с трудом.

Да и самый этот «слой земляной» — чудо:

Я стою в молчании глубоком
И думаю: «Какое это чудо
Земля животворящая моя!»

И можно ли удивляться тому, что у Квитко есть ода во славу картофеля, дифирамб, прославляющий тыкву, гимн в честь молодой земляники.

Эта очарованность окружающим миром и сделала его детским писателем от лица, от имени ребенка, устами пятилетних, шестилетних, семилетних детей ему было легче всего изливать свое собственное, бьющее через край жизнелюбие, свою собственную простосердечную веру, что жизнь создана для нескончаемой радости.

Иной литератор, когда пишет стихи для детей, пытается реставрировать тускнеющей памятью свои давно забытые детские чувства. Льву Квитко такая реставрация была не нужна: между ним и его детством не существовало преграды времен. Он по прихоти в любую минуту мог превратиться в малыша-мальчугана, охваченного мальчишеским безоглядным азартом.

Вместо того чтобы по-взрослому описывать катание мальчишек со снежной горы, Квитко предпочел превратиться в мальчишку и мчаться с горы вместе с ним:

Мчаться, мчаться, мчаться,
мчаться!
С буйным ветром повстречаться…

Отсюда — живая динамика его детских стихов. Так реалистичен и жизненно верен ребячьей натуре воскрешаемый им образ малыша, что в этом образе нисколько не затушевана, а, напротив, очень рельефно представлена такая прискорбная для педагогов особенность мальчишеской психики, как похвальба, самохвальство, бравада. В его стихотворении «На санках» мальчишка хвастливо кричит о себе:

Для меня пустое,
Самое простое,
Прокатиться стоя:
Видите — качу!

Другим художественным методом при создании детских стихов Квитко не пользовался почти никогда: метод заключался в наиболее полном слиянии лирического героя и автора. Когда мы читаем у Квитко: «Я умею, я умею делать дудочки», или: «Шел я по ягоды, шел, ну и шел…», или: «Жучка я поймал, посадил в коробок», — мы знаем: хотя все это у него произносит ребенок, но мог бы сказать и он сам, сорокалетний писатель, ибо ему не нужно было искусственно воскрешать в себе детство, оно жило в нем всегда — и в его творчестве, и в его темпераменте.

Порою его детская доверчивость к миру казалась мне даже чрезмерной. Например, в его знаменитом стихотворении «Кисонька» кошка была до того благодушна, что не только не ловила мышей, но питала к ним самые нежные чувства и чуть ли не каждую ночь плясала и любезничала с ними:

Ее на кухне с мышками
Застала мама раз.

Она резвилась, прыгала,
Каталась кувырком,

И с нею мышки весело
Кружилися рядком.

В той счастливой, уютной вселенной, которую с таким добросердечным талантом создавал до поры до времени Квитко, не было места свирепым котам, безжалостно терзающим птиц и мышей.

Если не мышей, то хоть воробышков могла бы пугать и преследовать кошка по законам своего естества. Но только не на страницах у Квитко. Ему куда более по сердцу тот редкостный случай, когда воробышки набросились на кошку и победили ее:

Она от них — они за ней.
Орут: «Ага, попало?»

В этой ласковой и доброй вселенной, где кошки дружески резвятся с мышами и робеют при встрече с воробышками, было до того хорошо («тюрль, тюрль, хорошо!»), что даже рыбки, и те весело смеялись от радости, словно не существовало ни рыболовных крючков, ни сетей:

Смеется, вьется рыбка золотая.

Стихотворение так и было озаглавлено: «Рыбка смеется».

Но, конечно, нельзя забывать, что Квитко пришел к своему оптимизму, к поэтическому восхищению миром через слезы и боль, после нищенского, безотрадного детства и мучительно трудной, неприкаянной юности.

Среди его писем ко мне сохранились пожелтевшие странички, где он рассказывает об этих тяжелых годах своей жизни.

«С десяти лет, — пишет он, — я работал для своего пропитания. О школе не смел и мечтать. Школу я видел только снаружи.

Нужда, тяжкая работа у разных хозяев в разных городах и местечках была моей школой.

Я рос на хлебах у голода — на маслобойном заводе, у кожевников, у маляра, у заготовщика, в окружении таких же, как я, изнуренных и бездомных мальчишек».

«На хлебах у голода» прошла вся его горькая молодость, так что у нас есть полное право сказать, что он выстрадал свой оптимизм, который, конечно, не имел ничего общего с оптимизмом Панглоса, нарочито закрывавшего глаза на «свинцовые мерзости» жизни и готового ликовать даже там, где нужно было вопить от негодования и злобы. Таких негодующих воплей много слышится в ранних, еще не зрелых дореволюционных произведениях Квитко, которые он сочинял непрерывно чуть не с пятнадцати лет.

Свое письмо, о котором я сейчас говорил, Квитко закончил словами:

«Революция освободила меня, как и миллионы других».

Все, что есть в мире прекрасного, гуманного, светлого, видел он в советском быту и поэтически воспел этот быт в таких улыбчатых и нежных стихах, как «Колхозные ясли», «Анна-Ванна, бригадир», «Урожай», «Днепровская песня» и во многих других. Все, знавшие Квитко, согласятся со мною, что здесь был главный источник его жизнерадостности.

Он и не предвидел тогда, что близится время, когда его простосердечное доверие к людям, к природе, к жизни будет оскорблено и поругано гитлеровцами, самое существование которых никак не вмещалось в созданный его творческим воображением ласковый и радостный мир. Можно было подумать, что от этого милого мира, от наивно восторженной веры в него у Квитко уже ничего не осталось после того, как он столкнулся с фашистскими извергами. Он так и сказал в своем «Слове о детях»:

Весь мир был щедр и говорил мне:
верь!
Увы, не то теперь, —

и то же самое в стихотворении «Лес»:

Я прежним никогда теперь не
буду!

Но, к счастью, это чувство разочарования и скорби не могло навсегда завладеть его жизнелюбивой душой.

Война кончилась победой добра над бесчеловечьем и злобой, и вот в том же стихотворении «Лес» послышалось прежнее, квитковское:

Но я тебе, как празднику, как
чуду,
сердечно рад!

Квитко, уже седой, постаревший, но по-прежнему ясноглазый и благостный, снова вернулся к своим излюбленным темам и в новых стихах стал по-прежнему славить и веселые весенние ливни, и утренние щебеты птиц, и молодого жука, прогудевшего над садом, как мотор самолета, и муравья, который тащит соломинку:

Гляди, соломинка идет —
Эй, встречный, берегись!

В эти послевоенные годы мы встречались особенно часто. Как и прежде, он входил ко мне, светлый и дружественный, и после моих долгих упрашиваний доставал, как и прежде, из внутреннего бокового кармана небольшую тетрадку в простом переплете и начинал, как и прежде, неуверенным, застенчивым голосом читать свои последние стихи, и, так как его творческие силы оставались неистощимы, как в молодости, в тетрадке всегда были новые строки, неизменно доставлявшие мне новую радость. Казалось, что впереди у него долгие годы вдохновенного и радостного творчества…

О том языке, на котором были написаны все его книги, я с самого детства слышал, что это будто бы уродливый и вульгарный язык, но в стихотворениях Квитко этот самый язык звучал очень мелодично, изящно. В чтении поэта меня постоянно пленяла изысканная, тонкая звукопись этих стихов, их выразительная и всегда грациозная музыка.

…О художественном его мастерстве я готов говорить без конца. Но это уже другая тема, для другой, более пространной статьи, где, я надеюсь, будет отчетливо выявлено еще одно и притом важнейшее качество его дарования. Качество это заключается в том, что он был народным поэтом в лучшем смысле огромного слова и что всю его поэзию питали истоки родного фольклора.
Корней Чуковский