Опять о Мюнхаузене

Литературная газета / 21.08.1934

Вскоре после того, как в книжных магазинах явились в моем изложении долгожданные «Приключения Мюнхаузена», в редакцию одной из московских газет было прислано такое «Открытое письмо К. Чуковскому», предназначенное автором для напечатания в этой газете:

«Товарищ Чуковский! Купила я своей 8-летней дочке вашу книжку «Приключения Мюнхаузена». Купила и, не читая, подарила ее ей в день рождения, чтобы сделать ребенку приятное.

Каково же было удивление и разочарование дочери, а вместе с ней и мое, когда мы стали эту книгу читать. Этот «самый правдивый человек на земле» так врет о себе и своих подвигах, что сбивает детишек с толку. У него отрывается или проваливается голова внутрь человека, а затем опять появляется. Он летит на луну. И если бы он летел с целью дать детям какие-то сведения о поверхности луны, о возможности пребывания живого организма на луне и т.д., этот полет был бы хотя и фантастичен, но все же интересен, а то какие-то с начала до конца неправдоподобные попытки взобраться по бобовому растению на луну и спуститься вниз по соломенной веревке. Самые нелепые представления о «жителях луны», их образе жизни и т.п.

Меня интересует одно: для чего, т. Чуковский, вы переводили эту книгу?.. Нельзя же врать без оговорки на протяжении сотни листов!»

Я уже успел привыкнуть к таким письмам, и только подпись под этим посланием немного удивила меня: «Вязники, Ивановской области, заведующая библиотекой С. Д. Ковалева». Странные, подумал я, библиотекари в Вязниках! Считается, что библиотекарь — человек образованный, руководящий просвещением обширного круга читателей, а эта Ковалева даже не слыхала о «Бароне Мюнхаузене» и, нисколько не стыдясь, заявляет, что сюжет всемирно-прославленной книги явился для нее полным сюрпризом.

Я пододвинул к себе бумагу и начал:

«Уважаемая т. Ковалева! Педагогическое значение Мюнхаузена заключается в том…»

Но тут мне пришло в голову, что она и не ждет от меня никаких разъяснений, потому что в таком случае зачем бы стала она обращаться ко мне при посредстве газетных столбцов? Написала бы приватное письмо. Но нет, ее письмо есть статья для газеты, и она только делает вид, будто спрашивает, для чего я перевел эту книгу. Вопросы ее чисто риторические. Если вчитаться в ее строки внимательнее, станет ясно, что она обратилась ко мне с этим письмом совсем не для того, чтобы получить необходимые сведения, а для того, чтобы публично обличить меня в моем непохвальном пристрастии к такой чепухе, как «Мюнхаузен». Она чувствует себя судьей, а меня подсудимым. Мы имеем дело отнюдь не с любознательным и чистосердечным невежеством, а с той демагогией, которая еще так недавно отравляла, как сифилис, всю нашу критику детской словесности.

Демагогия знакомая, испытанная тысячу раз: для того чтобы скомпрометировать и унизить «Мюнхаузена», Ковалева тут же противопоставляет ему… революционную книгу.

«Передо мной, — сообщает она, — другая книга: «Сказка о военной тайне» Аркадия Гайдара. В книге — яркие рисунки, замечательная форма изложения, понятные и содержательные рассуждения, и сам (?) конец, агитирующий, мобилизующий детвору, заставляющий ее задуматься над сказкой… Больше нашим детям таких книг, которые она читает с восторженно-блестящими глазами».

После этого от Мюнхаузена ничего не осталось. Какой тут Мюнхаузен, если на свете существует Аркадий Гайдар! Ведь говорили же в школах:

— Зачем изучать Гомера, если у нас есть Жаров!

Ковалева и пользуется этим безошибочным критическим методом:

— Ага, ты пропагандируешь старинного классика? Значит, ты против современной советской тематики!

При помощи этого метода можно похерить не только «Мюнхаузена», но и «Короля Лира», и «Фауста», и «Медного всадника». В результате советский читатель окажется ограбленным донага. У него отнимут величайшие достижения всемирной культуры только потому, что в советской республике есть, скажем, «Поднятая целина» и «Железный поток».

***

А между тем всякий совестливый и понимающий критик должен признать с огорчением, что революционная сказка Гайдара, несмотря на то, что у нее такой ценный сюжет, вся насквозь фальшива и безвкусна.

Вместо строгого, скупого языка, который подобает революционной героике, претенциозное жеманное сюсюкание:

«Прыгучая (?) девчурка (!)»,
«Синеглазая (?) славная (?) нахмурилась (?)»,
«Не спится ему, ну никак не засыпается (!)».

Уже самое начало сказки, первые три строки, обличают ее стилистическую фальшь:

«- Расскажи, Натка, сказку, — попросила славная синеглазая, — и почему-то виновато улыбнулась…»

«Славная синеглазая (без существительного!) — это стиль модерн из старых провинциальных альбомов, а «почему-то виновато улыбнулась» — это из Чехова, из психологической повести. И тут же рядом псевдорусский, «ропетовский» стиль.

«Слышится Мальчишу, будто то ли что-то громыхает, то ли что-то стукает… Пахнет ветер то ли дымом и пожаром, то ли порохом с разрывов» и т.д.

Представьте себе селедку с изюмом и сахаром. В рот нельзя взять, а возьмешь, выплюнешь. И приторно, и солоно, и чорт знает что.

Сочетать «гой еси» с чеховской фразой, а чеховскую фразу с сюсюканием о «прыгучих девчурках», т.е. пользоваться одновременно тремя столь разнообразными стилями, можно либо при безнадежной безвкусице, либо во времена ученичества, когда писатель по молодости подражает сразу десяти образцам и не знает, на каком остановиться.

С Гайдаром именно так и случилось. Его сказка — ученический опыт. Это его первая сказка для младшего возраста. В реалистической повести, в «Школе», в «Р.В.С.» и др. он — полный хозяин стиля, а здесь… серьезная литературная критика была в свое время обязана, вместо того чтобы провозглашать его гением, дать ему ряд указаний, после которых он перестал бы жеманничать, пыжиться и насиловать русскую речь, сочиняя такие противоестественные словеса, как «буржуин», «буржуйщины», «буржуинство» и пр., а доработался бы до настоящей художественности. Тут ему многое помогло бы: изучение классических сказок, в том числе, конечно, и «Мюнхаузена»…

***

А Ковалева довольна: «Замечательная форма изложения!» — отзывается она о гайдаровой сказке. Как будто она может отличить плохую форму изложения от хорошей! Для нее критерием стиля является единственно то, что у детей во время чтения этой книги «восторженно сверкают глаза».

Но ведь и при чтении Чарской у детей тоже сверкали глаза, а между тем Чарская, как мне уже случалось указывать, писала таким языком:

«Водоворот воды»…
«Труп покойника»…
«Зоркие, хотя и крайне близорукие глаза»1

Впрочем, я, кажется, начинаю спорить с С.Д. Ковалевой? Это, конечно, зря. Достаточно продемонстрировать ее перед читателем: вот из каких персонажей вербуются и вербовались у нас принципиальные противники сказки. Ковалева да ее собрат Раппопорт2 в этом смысле чрезвычайно типичны: их метод — левацкие лозунги и бравада оголтелым невежеством.

К. Чуковский

1 «За что?», стр. 167, 223.

2 Заведующий гомельской школой, о котором я недавно писал в «Известиях».