Неточная точность

Литературная газета / 12.09.1963

Инженер И.Г. Яровицкий (Киев) обратился в редакцию «Литературной газеты» со следующим письмом:

«Недавно попалась мне на глаза любопытная книжка: «500 английских пословиц и поговорок», вышедшая в Москве в 1960 году в Издательстве литературы на иностранных языках.

– Сначала поймай зайца, а уж потом зажарь его.

Составители книжки переводят эту пословицу так:

– Не убив медведя, шкуры не продавай.

Перевод этот кажется мне чудовищно неверным.

Можно ли из маленького ЗАЙЦА делать большого МЕДВЕДЯ? В подлиннике: ПОЙМАТЬ, а в переводе: УБИТЬ. В подлиннике ЗАЖАРИТЬ, а в переводе ПРОДАТЬ.

Спрашивается: почему наша критика поощряет такое самоуправство горе-переводчиков и не одергивает их, когда они позволяют себе эти беззаконные «отступления» от подлинных текстов?..»

Тов. Яровицкий приводит еще несколько подобных примеров и просит нас указать переводчикам на всю недопустимость подобной трансформации образов при переводе с одного языка на другой.

Мы переслали его письмо К.И. Чуковскому, который, как известно читателям нашей газеты, в настоящее время занимается вопросами художественного перевода.

К. Чуковский не согласился с тов. Яровицким. По его мнению, бывают случаи, когда трансформация образов совершенно законна. В статье, написанной им по этому поводу, приводится несколько поучительных примеров такой трансформации.

У Фета есть одно стихотворение, почему-то не замеченное критиками. Оно всегда восхищало меня смелой причудливостью своей композиции, классической четкостью каждого образа, каждой строки.

Если не знать, кто его автор, никак не догадаешься, что Фет. Так непохоже оно на прочие его стихотворения, главная прелесть которых в расплывчатых полутонах и оттенках. Все оно такое монолитное, что дробить его на части невозможно: 16 строк – одна-единственная фраза. Привожу его полностью и приглашаю читателей пристально вчитаться в него:

Как ястребу, который просидел
На жердочке суконной зиму в клетке,
Питаяся настреленною птицей,
Весной охотник голубя несет
С надломленным крылом – и, оглядев
Живую пищу, старый ловчий щурит
Зрачок прилежный, поджимает перья,
И вдруг нежданно, быстро, как стрела,
Вонзается в трепещущую жертву,
Кривым и острым клювом ей взрезает
Мгновенно грудь и, весело раскинув
На воздух перья, с алчностью забытой
Рвет и глотает трепетное мясо, –
Так бросил мне кавказские ты песни,
В которых бьется и кипит та кровь,
Что мы зовем поэзией. – Спасибо,
Полакомил ты старого ловца!

«Бросил» Фету эти «лакомые» песни старинный его друг Лев Толстой. Своим стихотворением Фет благодарит Льва Толстого за этот драгоценный подарок.

Песни – чечено-ингушские. Лев Николаевич нашел их в «Сборнике сведений о кавказских горцах» – русском этнографическом сборнике, изданном в Грузии в 1868 году. «Сокровища поэтические необычайные», – отозвался он об этих песнях в письме к Фету.

Они были напечатаны прозой. В сущности, то был не перевод, а подстрочник. Фет попробовал перевести их стихами, но искусство перевода никогда не давалось ему. Перевел он их довольно неумело, и они остались в литературе без отклика. Один из его переводов читается так:

Станет насыпь могилы моей просыхать, –

И забудешь меня ты, родимая мать.

Как заглушит трава все кладбище вконец,

То заглушит и скорбь твою, старый отец.

Много лет спустя Лев Толстой вспомнил эту чечено-ингушскую песню о могиле джигита и воспроизвел ее в двадцатой главе своей повести «Хаджи Мурат». Воспроизвел не в фетовском переводе, а в прозе:

«Высохнет земля на могиле моей, и забудешь ты меня, моя родная мать. Прорастет кладбище могильной травой – заглушит трава твое горе, мой старый отец».

Эти строки почти целиком совпадают с теми, какие напечатаны в «Сборнике сведений о кавказских горцах».

Через 95 лет после того, как появился в печати первый перевод этой песни, ее перевел Н. Гребнев. В его переводе она читается так:

Под горою укроет могила меня,

И забудет жена, что любила меня.

Насыпь черную травы покроют весной,

И меня позабудет отец мой родной.

По смыслу она почти полностью совпадает и с переводом «Сборника сведений», и с переводом Фета. Но есть в ней одно слово, одно-единственное, но очень важное слово, которое меняет все содержание песни. И в «Сборнике», и в «Хаджи Мурате», и у Фета говорится, что героя забудет мать, а в переводе Гребнева – жена.

Спрашивается, имел ли он право, не считаясь ни с Фетом, ни с Толстым, ни с подлинным текстом, перекраивать песню на свой собственный лад и вносить в нее такое содержание, какого в подлиннике она не имеет? Можно ли вообще разрешать переводчикам такие необузданные вольности?

– Где гарантия, – скажут читатели, ­– что тот переводчик, который позволил себе заменить женой родную мать, не введет таких отсебятин и в другие свои переводы?

Случай этот, вообще любопытный, не лишен принципиального значения, и потому мне хотелось бы вникнуть в него несколько глубже.

Гребнев перевел не одну эту песню, а без малого триста других: песни аварцев, черкесов, кумыков, кабардинцев, адыгейцев, осетин и пр. Досконально зная кавказский фольклор, он, очевидно, пришел к мнению, что песня о могиле горца нарушает один из строгих фольклорных канонов, который требует, чтобы мать никогда, ни при каких обстоятельствах не забывала погибшего сына. Недаром кумыки в своей песне поют:

Жена овдовеет – к другому уйдет.

А матери, грудью кормившие нас,

Растившие нас и любившие нас,

Услышат, что пали мы в горестный час,

И сами слезами себя изведут,

И сами в сырую могилу сойдут.

Знание всей массы памятников кавказского народного творчества, очевидно, и привело переводчика к мысли, что образ матери, забывшей погибшего сына, противоречит мировоззрению народа, создавшего песню. Отдельная песня была воспринята им как некая частность великого целого.

Думаю, что именно этим и объясняется его отступление от оригинального текста.

Правильно ли он поступил? По совести сказать, я не знаю. Для меня это вопрос остается открытым. Вообще говоря, у переводчика нет ни малейшего права вступать в полемику с переводимыми текстами и вносить в них свои коррективы. Но в данном конкретном случае эта полемика, пожалуй, вполне допустима, так как в основе произведенной Гребневым трансформации образа лежит не каприз переводчика, а вполне законное стремление к наиболее верному воссозданию подлинника.

Нужно ли говорить, что в качестве общего принципа подобный метод применять невозможно? Гребнев, насколько я знаю, больше нигде не применяет его.

Если бы нужны были живые свидетельства всей несостоятельности широкого применения этого метода, я сослался бы на переводы М.П. Старицкого, известного украинского мастера, работавшего в 70-х годах.

Старицкий был сильный переводчик. Отлично передавая самую тональность поэзии Некрасова, он в то же время считал своим долгом приноравливать эту поэзию к украинским нравам и к украинской природе. Там, где у Некрасова сказано:

Береза в лесу без вершины, –

в переводе Старицкого мы читаем:

Як липа без верху у лузi

(Как липа без вершины на лугу).

Северная береза превратилась у переводчика в южную липу.

В «Орине, матери солдатской» того же Некрасова изображен русокудрый Иван. Старицкий, согласно украинской народной эстетике, сделал его волосы черными:

Красували в чорнобривого

Пишчi  кучерi шовковiї.

Такое систематическое отклонение от подлинника значительно обесценило талантливый труд переводчика.

Переводя «Сербские народные думы и песни», М. Старицкий встретил там такие слова о какой-то женщине, попавшей в беду: «Он запищала, как свирепая гадюка!» И заменил это сравнение таким:

Як забьється, мов зозуля сива.

«Зозуля» по-украински кукушка. В данном случае Старицкий несомненно руководился той вполне основательной мыслью, что, хотя сравнение жалобного вопля со змеиным шипением соответствует сербским фольклорным традициям, буквальное воспроизведение этого образа вызовет в уме украинского (равно как и русского) читателя другие ассоциации, совершенно несхожие с теми, какие тот же образ вызывает у серба.

Чтобы впечатлению, какое производит данная метафора в подлиннике, могло хоть отчасти уподобиться то, какое она произведет в переводе, Старицкий счел себя вправе заменить «свирепую гадюку» – «кукушкой», наиболее привычной для украинской фольклорной традиции.

Пример этот заимствован мною из поучительной статьи В.В. Коптилова «Трансформация художественного образа в поэтическом переводе», где, кстати сказать, отмечается, что позднейший переводчик «Сербских песен» Леонид Первомайский воспроизвел эту же сербскую метафору в точности, не прибегая ни к каким трансформациям:

 

Засичала, наче змiя люта.

Леонида Первомайского, как мы видим, ничуть не смутило то обстоятельство, что эта метафора «противопоказана» для украинской фольклорной поэзии.

При всем своем уважении к литературному наследию Старицкого, он, как и другие украинские мастера перевода, работающие в нашу эпоху, раз навсегда отказался от его стилевых установок.

В данном случае метод трансформации оказался губительным. Но он губителен далеко не всегда. Никакого огульного правила здесь нет и не может быть.

Например, при переводе иностранных пословиц прямо-таки нельзя обойтись без применения этого метода. Читателю Яровицкому кажется, что тот перевод известной английской пословицы, где заяц подменяется медведем, «чудовищно неверен». Я же убежден, что здесь – максимальное приближение к подлиннику и что иначе переводить пословицы вообще невозможно.

Встретится, например, переводчику немецкая поговорка: «Из-под дождя да под ливень». Пусть, не смущаясь, переведет ее: «Из огня да в полымя». Хотя таким образом вода превратится в огонь, смысл поговорки будет передан в точности, и стиль перевода не пострадает нисколько.

Таким же образом английскую пословицу: «Бесполезно проливать слезы над пролитым молоком» никто не мешает заменить русской простонародной пословицей: «Что с возу упало, то пропало!»

Это возможно уже потому, что реалии пословиц почти никогда не ощущаются теми, кто применяет их в живом разговоре.

 Привычные формулы нашей фигуральной, метафорической речи очень редко ощущаются нами. Я как-то сказал об одном преуспевающем докторе, что у того «денег куры не клюют», – и был очень удивлен, когда ребенок, придя к этому доктору, спросил:

– Где же у тебя твои куры?

Применяя поговорку к определенному житейскому случаю, я, взрослый, не заметил в ней образа – куры. Нужно быть ребенком, не успевшим привыкнуть к такой метафорической речи, чтобы замечать в наших иносказаниях образы, которые почти никогда не воспринимаются взрослыми.

А если это так, переводчик имеет полное право передавать одну стертую поговорку другой такой же стертой, образность которой давно уже в равной мере угасла.

Педантический буквализм неприемлем и здесь.

Французскую пословицу «Les beaux ésprits se rencontrent» переводчики-буквалисты передавали такими словами: «Умники часто встречаются мыслями». Но В.И. Ленин, приведя в тексте своих сочинений эту пословицу в подлиннике, передал ее простонародною русскою:

«Свой своему поневоле брат».

Мне кажется совершенно законным обычай наших словарей не калькировать иностранные народные пословицы, а отыскивать в русском фольклоре их смысловые соответствия.

К числу таких словарей и относится сборник «500 английских пословиц и поговорок», которым так возмущается тов. Яровицкий. Это очень полезная книжка, и я рад, что благодаря ему мне удалось познакомиться с нею. Здесь собраны сотни примеров художественно ценной и плодотворной трансформации образов, которая стала обычной в практике наших лучших мастеров перевода. Эта трансформация не имеет ничего общего с той, незаконной, примеры которой я сейчас приводил.

Здесь, как и во всех других областях литературного творчества, нет и не может быть никаких общих, универсальных рецептов. Здесь все зависит от конкретных условий. Ни в коем случае не следует пользоваться теми, например, из русских пословиц, которые так или иначе связаны с фактами русской истории или с реалиями русского быта.

Нельзя допускать, чтобы, например, в переводе с английского какие-нибудь сквайры говорили: «Ехать в Тулу со своим самоваром», – так как в Англии нет ни самоваров, ни Тулы.

Все здесь зависит от жанра, от контекста, от стиля.

Из сказанного тов. Яровицкий, я надеюсь, увидит, что точный перевод отнюдь не означает дословный перевод и что в переводческой практике бывают такие случаи, когда кажущееся отдаление от подлинника является максимальным приближением к нему.

Корней Чуковский