Ляпсусы

«Литература и жизнь» / 17 января 1960 г.

1

Герой чеховской повести «Моя жизнь» с гневом говорит о том городе, где ему приходится жить:

«Город лавочников, трактирщиков, канцеляристов, попов».

Уже во время печатания повести, Чехов, опасаясь, что царская цензура не разрешит этой фразы, исключил из своего текста «попов» и заменил их «ханжами», о чем и уведомил редактора «Нивы», где должна была печататься повесть (XVI, 369).

То была невольная дань «богомольной» цензуре.

Но невозможно понять, что же заставляет советских редакторов Чехова устранять из «Моей жизни» попов и печатать вынужденный текст:

«Город лавочников, трактирщиков, канцеляристов, ханжей» (IX, 188).

2

В чеховском рассказе «Тиф» изображается та тошнота, какую испытывает тифозный больной. Об этом мучительном чувстве вспомнил Чехов в одном из писем, причем сослался на «Тиф».

И опять-таки невозможно понять, почему редакторы чеховских писем упорно заменяют «тошноту» «полнотой» и в трех изданиях подряд печатают такую бессмыслицу:

«Чувство полноты (?) и кошмар» (XVII, 234).

3

В другом месте мне уже случалось доказывать, что у редакторов нет никаких оснований печатать «Рассказ старшего садовника», исключив из него главную фразу, определяющую собою все содержание «Рассказа»:

«Веровать в бога нетрудно. В него веровали и инквизиторы, и Бирон, и Аракчеев. Нет, Вы в человека уверуйте!».

Фразу эту необходимо вернуть на ее законное место, указанное самим Чеховым в письме к Горбунову-Посадову (VIII, 567).

4

Двадцатитомное «Полное собрание сочинений и писем А. П. Чехова» кажется мне доброкачественным, солидным изданием. В большинстве случаев при печатании текстов соблюдается самая щепетильная тщательность. И если я позволяю себе отмечать кое- какие изъяны, почти неизбежные в столь обширном труде, то лишь потому, что мне хочется, чтобы тексты одного из любимейших мною писателей были в будущих изданиях совершенно очищены от всяких ошибок и промахов.

Ведь порою даже одна запятая может изменить смысл текста.

Так и случилось в двадцатитомном издании. У Чехова некий крестьянин укоряет нерасторопного парня:

— Прямой ты Вавила!

То есть: недаром тебя зовут Вавилой, ты и в самом деле недотёпа.

Между тем в названном издании напечатано так:

— Прямой ты, Вавила! (IX, 408).

То есть: ты, Вавила, прямой, а не скрюченный.

5

В последнем томе «Полного собрания» есть список «замеченных опечаток». Вот список незамеченных:

Напечатано: «Карповна», нужно: «Карловна». (III. 576).

Напечатано: «садись», нужно: «садитесь» (IV, 508).

Напечатано: «попросили», нужно: «попроси» (XV, 173).

Напечатано: «В Петербурге», нужно: «В Петербург» (XX, 80) и т. д.

И совершенно излишними в издании классика кажутся мне такие невозможные формы, как «пазуа» (VI, 180), «отрода (IX, 581), «Аьфонс» (III, 274), «корточка» (II, 267) и т. д., и т. д.

И едва ли следовало писать в комментариях о баснословно дешевом «Журнале для всех», что он при подписке стоил «рубль в месяц» (XVII, 488), ибо он стоил рубль не в месяц, а в год!

И вряд ли можно называть Кетчера поэтом-переводчиком, так как он даже Шекспира и Шиллера переводил стоеросовой прозой (XIII, 449).

Столь же недостоверно сообщение о Владимире Тихонове, как о редакторе «Нивы» (XIV, 602). Владимир Тихонов редактором «Нивы» никогда не бывал.

6

В последнем «Собрании сочинений А. П. Чехова» (1954-1957) кое-что исправлено, но очень немногое. И, кроме того, в чеховский текст внедрены зачем-то новые ошибки, каких не было в прежнем издании. Там, где Чехов, например, говорит:
«Не могу» (XVIII, 88),

в новом издании читаем:

«я могу» (XII, 303).

7

Горько, что даже в лучшие книги о Чехове каким-то загадочным образом вкрадываются самые дикие ляпсусы.

К числу таких лучших книг принадлежит составленная Н. И. Гитович «Летопись жизни и творчества А. П. Чехова» — капитальный труд, выполненный с умной любовью. Это своего рода энциклопедия по Чехову. Разобраться в десятках тысяч всевозможных документов — писем, мемуаров, журнально-газетных статей, дневников — и выбрать из каждого документа самую главную суть, отбросив все второстепенное, лишнее, для этого раньше всего необходимо глубокое проникновение в жизнь и творчество Чехова, доскональное знание его эпохи и его окружения.

Но именно потому, что эта книга так хороша, хочется, чтобы в ней не было даже мельчайших погрешностей.

К близкому окружению Чехова принадлежал, например, Семашко.

Имя у него трудное: Мариан Ромуальдович. И все же, я думаю, незачем было снабжать его инициалами ленинского наркома Семашко, исключительно на том основании, что Семашко Николай Александрович гораздо привычнее для советского глаза и уха, чем Семашко Мариан Ромуальдович (233 и 366).

Не этим ли объясняется и то обстоятельство, что бульварный журналист Макс Нордау назван в этой «Летописи» Марксом? Так и напечатано:

«…это все Маркс Нордау выдумал» (574).

И неужели составителю кажется, что на стр. 269-й им представлена подлинная рукопись Чехова? Не нужно быть ученым графологом, чтобы утверждать, что это автограф какого-то другого лица.

8

Еще одна погрешность, наиболее досадная.

На стр. 159-й этой книги сказано, будто в мае 1887 года Чехов, ночуя в номере монастырской гостиницы, познакомился с А. И. Суратом, а на стр. 734-й — будто A. И. Сурат оказался впоследствии сыщиком.

Спешу удостоверить, что, во-первых, отчество Сурата не Иванович, а Николаевич, а во-вторых, что он никогда не был сыщиком, ибо, тотчас же после встречи с Чеховым, ушел в учителя и учительствовал сперва в слободе Добринской (Область Войска Донского), а затем в станице Нижне-Чирской целых пятнадцать лет. В качестве «Перекати-поля» он уже в пожилых годах был и конторщиком-счетоводом, и пароходным ревизором-инспектором, и работником издательства «Донская речь». Так как издательство, это печатало боевые, резко оппозиционные книги и было ненавистно властям, А. Н. Сурату пришлось изведать и ростовские и одесские тюрьмы.

В 1912-1913 гг. он был привлечен к суду петроградской судебной палатой. Хотя его защищал на суде такой блестящий адвокат, как О. О. Грузенберг, он был приговорен к трехлетнему заточению в «Крестах».

Все это не похоже на биографию «сыщика».

Факты, сообщенные здесь, я частично узнал от своего друга О. О. Грузенберга, который был юрисконсультом издателя «Донской речи» купца Н. Е. Парамонова, частью от ныне здравствующего сына А. Н. Сурата — доктора медицинских наук, профессора B. А. Сурата.

Корней Чуковский