Диккенс Ч. «Колокола»

Диккенс Ч. «Колокола» Пб.; М. С. 5 – 12 / 1922

Предисловие

В сентябре 1844 года Диккенс поселился в Генуе.

Он был уже знаменитый писатель. Его романы «Пиквик», «Николай Никкльби», «Оливер Твист», «Лавка древностей» и другие создали ему всемирную славу. Он приехал в Италию отдохнуть после своих тяжелых трудов. С ним была его семья. Он снял роскошную виллу Палаццо Пескиере, украшенную старинными фресками и статуями. В саду днем и ночью журчали семь фонтанов.

Вилла нравилась Диккенсу, но одно досаждало ему – беспрестанные колокольные звоны. Однажды утром, когда он хотел приняться за работу, этот звон – по его выражению – чуть не привел его в бешенство: вдруг со всех сторон сорвался яростный, нестройный, оглушительный гул и вихрем завертел его мысли. «У мыслей закружилась голова, и они замертво упали на землю».

Он хотел придумать заглавие своей будущей повести, но колокольные звоны мешали ему.

Так продолжалось несколько дней подряд: чуть он садится за стол, ветер гонит к нему в окно тысячу раздражающих звуков. Наконец, ему пришло в голову, что эти неприятные колокола могут сделаться весьма поэтичными героями повести, и он поставил на заглавной странице: «Колокола».

Но, конечно, не итальянские колокола, а родные, английские.

– «Слава Богу, я нашел заглавие, – писал он своему приятелю Форстеру, – и теперь отчетливо вижу, что мне делать с этими Колоколами. Пусть себе звонят, как угорелые, на всех генуэзских монастырях и церквах, я не вижу и не слышу их; теперь у меня перед глазами одно; старая лондонская колокольня. Милый Горацио, меня все больше обуревает желание вступиться за бедноту и нанести ее врагам, в этой маленькой книжке, великий удар. Мне кажется, что я могу написать нечто сильное, но я хочу быть и веселым и нежным, хочу, чтобы вся эта книжка была в духе моей «Рождественской Песни», и в то же время ни в чем не повторяла ее. Если мне удастся мой замысел, он схватит прямо за горло нашу современную эпоху».

Эта тема, действительно, была тогда в воздухе – апология бедных людей.

В то самое время, когда Диккенс в Италии писал о прелестно-кротком и покорном Тоби Вэке, – в Петербурге, на Колокольной улице, сидел другой молодой человек, Достоевский, и писал свою первую повесть о таком же прелестно-кротком и покорном Макаре Девушкине. Повесть так и называлась «Бедные Люди». Во всей Европе бедные люди сделались в ту пору героями повестей и романов. Но замечательно: у Достоевского полунищий Макар тем-то и прекрасен, что он покорен и робок. Диккенсу же эта покорность кажется великим грехом. Потому-то и гневаются Колокола на полунищего Тоби Вэка, что он, по беспредельной своей робости, усомнился даже в своем праве на жизнь.

С некоторого времени ужас человеческой бедности все больше и больше стал волновать Диккенса. Как спастись бедняку? Как ему не спиться, не броситься в воду, не угодить за решетку? Эти вопросы с каждым годом все сильнее охватывали молодого писателя.

То беспечное время, когда он, хохоча, создавал своего бессмертно веселого Пикквика, прошло навсегда. Как раз перед самым отъездом в Италию, его страшно разгневало напечатанное в газетах заявление одного чиновника, что он сумеет «упразднить самоубийства». Это черствое слово об упразднении униженных и оскорбленных людей, путем исправительных тюрем и штрафов, сыграло выдающуюся роль в его повести. Он стал понимать, что в этом угнетении бедных виноваты не отдельные лица, а весь тогдашний государственный строй. В парламентских полумерах он уже успел разувериться. Недаром член парламента выведен в этой повести таким смехотворным ничтожеством. Вдохновенные писания Томаса Карлейля окончательно убедили Диккенса, что все департаментские, канцелярские методы спасения бедных людей не приводят ни к каким результатам.

Бедные беззащитны. Им осталось одно – погибать. Но он, Диккенс, защитит их от всех унижений и бедствий, он покажет всему человечеству, как они поэтичны, благородны, пленительны, он заставит равнодушных и злых раскаяться и преклониться пред ними.

Такова была его задача. Задача чисто практическая, в британском духе: побудить богатых людей к деятельной, немедленной помощи бедным. Теперь сказали бы, что это задача наивная, что время давно осудило ее, но тогда были иные воззрения, – и Диккенс отдался этой великой задаче со всей страстью своего огромного сердца.

Когда он загорался каким-нибудь чувством, это чувство охватывало его всего без остатка.

Теперь он ни о чем не мог думать, только о своем убогом посыльном, и писал о нем, страшно волнуясь.

В его тогдашнем письме мы читаем:

– «Я в бешеном и в беспрестанном возбуждении: пишу Колокола. Встаю в семь утра; перед завтраком принимаю холодную ванну – и сейчас же накаляюсь до красна, горю и бушую гневом, – пишу Колокола до трех часов. Потом ухожу со двора… Страшно хочу закончить свою повесть в духе истины и милосердия, хочу посрамить лицемеров и злых. Я еще не забыл моего катехизиса. И да поможет мне Бог!».

Работая с такой нечеловеческой страстью, он каждую неделю писал по главе. 18 октября он закончил «Первую Четверть». 25 октября была готова «Вторая».

Писание расшатывало его нервы. Он похудел, побледнел. До того, как засесть за работу, он стал, было, немного поправляться, теперь опять изнемог – от волнений. Особенно мучительно было писать ему конец второй части.

– «Я ни за какие блага не согласился бы писать это снова», – говорил он в письме своему другу.

Так мучили его воображаемые боли и скорби воображаемых, несуществующих людей.

Воображение его было так сверхъестественно сильно и живо, что собственная выдумка действовала на него, как подлинная, реальная жизнь. Когда в «Домби и Сыне» ему пришлось изображать смерть ребенка, эта выдуманная смерть так взволновала его, что, описав ее, он всю ночь пробродил по улицам, с красными от слёз глазами.

Когда ему случалось изображать смешных людей, смешные эпизоды, он нередко, сидя у себя за столом, строил смешные рожи, насвистывал, подмигивал, смеялся.

Но редко какая книга волновала его так сильно, как эта маленькая повесть о «Колоколах». С великим облегчением сообщает он другу:

– «Третье ноября 1844 года. Половина третьего. Слава Богу. Я кончил Колокола. Сию минуту. Беру перо, чтобы сообщить вам об этом. И больше ни слова. Прибавить разве, что, как выражаются женщины, мне удалось отлично поплакать в конце».

Едва он кончил книжку, ему захотелось прочитать ее своим друзьям: философу Карлейлю, художникам Лэнденру и Маклайсу, Форстеру и другим. Специально для этого он приехал из Италии в Лондон, всего на несколько дней. Второго декабря в квартире Форстера состоялось чтение Колоколов. Маклайс зарисовал эту сцену: Диккенс сидит за столом и читает. Возле него Карлейль – в глубокой задумчивости. Справа два молодых человека закрыли лица руками. Все, видимо, взволнованы и тронуты.

Нам, через восемьдесят лет, не понять этого чрезмерного волнения. Колокола, несомненно, слабее большинства произведений Диккенса. Не потому ли писание этой повести далось ему с таким огромным трудом, что он чувствовал себя в чужой стихии? Здесь не было простора для его великолепного юмора. Все положительные герои – абстракция. И невеста кузнеца, и кузнец, и маленькая девочка, и Тротти – все слишком схематичны и бескровны. Фигуры богатых тоже. Нет ни одного лица, которое могло бы встать вровень с капитаном Кутлем и Тутсом из «Домби и Сына», с миссис Гамп, миссис Никкльби, мистером Пикквиком. То – вечные образы, которые не умрут, доколе жива литература, а это бледные, зыбкие тени. Одна только лавочница в последней главе несколько напоминает другие создания Диккенса. Диккенс был силен именно этим: умением создавать забавных, придурковатых и в то же время бесконечно милых характеров. Он, по существу, портретист, при чем многие его портреты суть карикатуры и в то же время иконы. Пример: тот же Кутль. В Колоколах ничего этого нет.

Прочитав свою повесть друзьям, Диккенс вернулся из Англии в Геную. Он не сразу успокоился после перенесенных волнений. В этой повести он ведь не просто любит своих бедных людей, он набожно и тревожно влюблен в них. Его восхищает каждый их жест, каждое их слово умиляет его. Достаточно человеку быть бедным, чтобы Диккенс преклонился перед ним. Замечательно: все бедные женщины в его повести – красивы, все бедные мужчины – благородны. Нигде в произведениях Диккенса не вскрывается с такой обнаженностью пламенный его гуманизм, как именно в этой повести. Здесь это чувство доведено до религиозного пыла.

Диккенс посвятил Колокола своему поклоннику Фрэнсису Джеффри, знаменитому английскому критику.

Джеффри, выражая ему благодарность, писал:

– «Всё племя эгоистов, лицемеров и трусов возненавидит вас от всего сердца. Они скажут, что вы, по злобе, сгущаете краски, что вы нарочно разжигаете в черни недовольство и возмущение. Но не беда! Смелые и благородные с вами, правда тоже на вашей стороне».

Эти строки были написаны в 1844 году. Но вот что пишет о «Колоколах» современный английский критик Честертон в своей знаменитой книге «Чарльз Диккенс».

«Среди олив и апельсинных деревьев Диккенс написал свою вторую великую повесть, посвященную святкам, – Колокола, – в Генуе, в 1844 году. Колокола отличаются от Рождественской Песни лишь тем, что в них больше зимних дождей, больше севера. Колокола, как и Песнь, зовут к милосердию и праздничному ликованию, но этот призыв стал суровее и гораздо воинственнее. Если первая повесть есть гимн, то вторая – военная песня. В этой повести Диккенс, с упоением и негодованием бойца, кинулся в атаку против ханжества, которое всегда доводило его кровь до кипения. Никогда еще эта атака не была столь горяча и стремительна. Ханжество он учуял в основном отношении почти всех тогдашних экономистов и общественных деятелей к беднякам. Это было вульгарное и сбивчивое учение Бентама, с оттенком шаткого либерализма. Ханжи объясняли беднякам их обязанности в том грубом бессердечном филантропическом тоне, который оскорбителен для свободных людей… Диккенс бешено напал на все идеи этих филантропов: на дешевые советы жить дешево, на низменные советы жить низменно, на безумную уверенность этих глупцов, что богачи должны давать советы беднякам, а не бедняки – богачам. Были и есть посейчас сотни таких толстокожих. Некоторые из них говорят, что бедняки должны воздерживаться от рождения детей, и тем хотят уничтожить великое достоинство бедных, – их половое здоровье. Другие говорят, что бедняки должны отказаться от хождения друг к другу в гости, – и тем хотят отнять у бедняков их великое достоинство: гостеприимство. Прочив всего этого Диккенс обрушился всеми своими громами… Не то, чтобы он питал сострадание к народу, или выступил на защиту народа, или просто любил народ. Нет, в этом деле, он сам был народом. Он единственный в нашей литературе есть голос подонков, бессознательных, неграмотных масс. Он громко высказал то, что непросвещенные массы только думают или, вернее, чувствуют о нас, просвещенных. И ни в чем это не сказалось так ясно, как в его яростных нападках на то, что в его время считалось вполне либеральным, прогрессивным, научным»…

К. Чуковский