Вступительный очерк к «Тонкому человеку»

Н. Некрасов. Тонкий человек и другие неизданные произведения. Собрал и пояснил К. Чуковский. "Федерация", Москва / 1928

I

Некрасов привык охотиться в Ярославской и Костромской губерниях, где протекло его детство. Но в 1853 году его отец, Алексей Сергеевич, передал ему сельцо Алешутино во Владимирской губернии, близ города Мурома, и поэт задумал поохотиться в этих малознакомых местах.

Он выехал из Петербурга рано, в апреле, захватив с собою своего любимого «кобеля и друга» Раппо, а также новенькое, модное, страшно дорогое ружье системы Пордэ, за которое он заплатил «несметные суммы, выигранные, впрочем, в один вечер».

Охота вначале пошла превосходно. Ружье Пордэ оказалось достойным своей репутации. В мае Некрасов убил 163 штуки красной дичи, в том числе дупелей, бекасов, вальдшнепов, гаршнепов 91 штуку. Все было бы хорошо, но еще в марте, еще в Петербурге, у него заболело горло, он охрип, начал кашлять и очень ослаб. Стала сказываться тяжкая болезнь, которую он захватил незадолго до поездки в деревню. К счастью, живя в Алешутине, он еще не знает, чем он болен, увлекается охотой и при всякой возможности знакомится с крестьянами, встречающимися ему во время скитаний по окрестным лугам и болотам.

Для знакомства с крестьянином охота представляла множество ни с чем не сравнимых удобств. Это был один из популярнейших методов дворянского сближения с народом. Естественно, что Некрасов, который именно в эту пору стал сознавать себя певцом и бытописателем русской деревни, захотел, вслед за своим другом Тургеневым, воспользоваться формой «Записок охотника» для изображения тех деревенских людей, с которыми он встречался на новых местах. Он затеял большую охотничью повесть, в основу которой должны были лечь эти деревенские встречи.

То была пора охотничьих записок и рассказов — высший апогей этой литературной формы. Основной цикл тургеневских «Записок охотника», печатавшихся в том же «Современнике», уже приближался к концу. Тургенев только что поместил в «Современнике» восторженную статью о «Записках ружейного охотника» С. Т. Аксакова, написанную в виде послания к Некрасову: беседа двух охотников о третьем. Форма охотничьих записок была изжита лишь после освобождения крестьян, а до той поры в русских журналах появлялись то «Воспоминания охотника» Н. А. Основского, то «Записки мелкотравчатого» Е. Дриянского, то «Воспоминания казанского охотника» М. А. Петрова.

Поэту во время его поездки в сельцо Алешутино было 32 года. У него уже выработалась привычка к широким повествовательным рамкам: в 1848 году он написал (совместно с Авдотьей Панаевой) огромный роман «Три страны света», в 1851 году — столь же обширное «Мертвое озеро». Весьма возможно, что и новая повесть предназначалась им для нескольких книг «Современника». Но он напечатал только ее начало — в январской книге 1855 года, — рядом с «Месяцем в деревне» Тургенева и «Записками маркера» Льва Толстого. Повесть была названа «Тонкий человек, его приключения и наблюдения», и в первых ее главах рассказывалось, как ранней весною 1853 года два друга, Грачов и Тросников, выехали из Петербурга в усадьбу Грачова. Повесть оборвалась на полуслове, и лишь теперь, через 75 лет, мы имеем возможность познакомить читателей с ее продолжением, потому что недавно найдена некрасовская рукопись, заключающая в себе дальнейшие главы этой незаконченной повести. В рукописи 30? листов большого формата, исписанных рукою Некрасова. Почерк неразборчивый, быстрый, уверенный. Иные страницы почти без помарок, иные исчерканы вдоль и поперек, на полях множество добавлений и вставок. Иные зачеркнуты и тут же переписаны набело.

Вчитавшись в эту рукопись, можно понять, почему Некрасов не напечатал ее у себя в «Современнике».

Этому помешали события 1854 — 1855 года.

Севастопольская катастрофа сразу изменила вкусы и требования русского общества. После Севастополя русская литература заговорила другим языком — свободнее, грубее и резче. Выдвинулся «крестьянский вопрос». В «Современнике», заглушая всех, зазвучал голос молодого Чернышевского. Явственно надвигались шестидесятые годы. Гуманные повести в духе «Записок охотника», с осторожными намеками на тягостное положение подъяремных крестьян, показались после 1855 года слишком робкими, почти старомодными. Некрасов, превосходный журналист, тотчас же почувствовал это и весь отдался разработке других, более жгучих тем, где робкий юмор сменился обличительным пафосом, который был более близок темпераменту поэта-бойца. Повесть была забыта.

А между тем она является одной из самых ценных прозаических попыток Некрасова, ибо, хотя в большинстве своих с т и х о т в о р е н и й Некрасов изображает крестьянство, в его п р о з е крестьянам всегда уделялось очень мало внимания. В прозе Некрасов охотно изображал чиновников, помещиков, ростовщиков, торгашей, но крестьяне являлись там лишь в качестве случайных персонажей. Если бы он довел «Тонкого человека» до конца, у нас была бы е д и н с т в е н н а я  п о в е с т ь  Н е к р а с о в а, где говорится о самом близком и дорогом для него — о деревне.

II

Усадьба Грачова, изображенная в повести, — несомненно та самая, в которой проживал Николай Алексеевич весною и летом 1853 года. В его повести об этой усадьбе читаем:

«Дом стоит на возвышении, которое постепенно сливается с низменностью, предшествующей луговому берегу Оки. Ока видна с балкона, и перед самыми окнами дома чудесное озеро».

А в письме к Тургеневу от 9 июля 1853 года, описывая свой алешутинский дом, Некрасов говорит:

«Против самого моего дому, между моим озерком и Окой версты на две в ширину тянется луг».

Вообще в этой повести много автобиографических черт. В ней фигурирует и пойнтер Раппо, «превосходный кобель и друг», и знаменитое ружье системы Пордэ. И время года, изображенное в ней, вполне совпадает с тем временем, когда поэт посетил Алешутино: конец апреля — середина мая. Под фамилией Тросникова поэт несомненно изображает себя. Эта фамилия знакома нам по другим его произведениям. Еще в «Петербургских углах» изображен какой-то Тросников, да в черновике своей позднейшей повести «Каменное сердце» поэт, — как мы ниже увидим, именует себя Тросниковым. У Тросникова из «Тонкого человека» очень много общего с Некрасовым: та же щедрость, та же наклонность к унынию, тот же трезвый насмешливый ум.

Кто такой Грачов, мы не знаем. Некрасов наделил его в повести всем своим имуществом — и ружьем, и собакой, и домом, но характер придал ему совершенно иной: праздный дворянин, смакующий поэзию и музыку. Весьма возможно, что прообразом Грачова явился Василий Петрович Боткин, самый «тонкий человек» в «Современнике», а может быть это Анненков или Дружинин, которые тоже были в высшей степени «тонкие люди». А может быть это тип собирательный. В «Каменном сердце» Некрасов выводит целую плеяду таких «тонких людей» и расправляется с ними гораздо суровее, чем в этой охотничьей повести.

Любопытно, что в шестой главе имя Боткина упоминается дважды наряду с другими именами близких к поэту людей. Нет сомнения, что названный там И л ь м е н е в есть Тургенев, Г о р н о в с к и й — Грановский, Л о д к и н — Боткин. Споря с Грачовым, Тросников-Некрасов уже тогда выражал готовность не считаться с мнением Тургенева по поводу русских крестьян, задолго до своего окончательного расхождения с автором «Записок охотника».

Повесть «Тонкий человек» написана не позже 1854 года. Вернее всего Некрасов набросал ее еще в 1853 году у себя в Алешутине или в Ярославской губернии, в Грешневе, куда он уехал в конце июля того же 1853 года. Весьма вероятно, что она написана летом, так как многие ее страницы засижены мухами.

Начало этой повести (напечатанное в «Современнике») очевидно нравилось поэту, так как через двадцать лет, перед смертью, он продиктовал своей сестре такие строки:

«Прозы моей надо касаться осторожно. Я писал из [за] хлеба много дряни. Особенно повести мои, даже поздние, очень плохи — просто глупы. Возобновления их не желаю, исключая «Петербургские углы» (в «Физиологии Петербурга») и разве «Тонкий человек» (начало романа в «Современнике»)».

Таким образом из н е с к о л ь к и х  т ы с я ч  с т р а н и ц своей прозы он ценил только два наброска, составляющих не больше трех листов! И один из них есть «Тонкий человек», да и то не весь, а лишь первые четыре главы.

III

Читатели не могут согласиться с такой строгой самооценкой Некрасова, хотя, конечно, нельзя не признать, что в своей прозе он никогда не поднимался на ту высоту, которой достигал в своей поэзии.

В поэзии он — смелый новатор, творец самобытного стиля, а в прозе он — всегда подражатель, причем замечательно, что в качестве прозаика он неизменно любил подражать самому популярному автору данной эпохи, — такому, стиль которого уже усвоен читающей публикой. Так, в ранних своих фельетонах он — верный ученик Жюля Жанена, которому подражали тогда все «фельетонщики». В своих романах он — подражатель столь же модного Евгения Сю. Позднее, к началу пятидесятых годов, когда в русских журналах воцарились британские авторы, Бульвер, Диккенс, Теккерей и другие, он попытался воспроизвести их манеру. И в «Тонком человеке», особенно в трех первых главах, чувствуется именно эта манера, главным образом манера Теккерея, которому Некрасов тогда поклонялся.

«Люблю Теккерея! — писал он в ту пору Тургеневу. — После тебя это [самый] любимый мой современный писатель».

Он называл Теккерея «мудрым», до слез хохотал даже над его «Гагаганом» и печатал в своем «Современнике» все его произведения от «Ярмарки тщеславия» до «Снобов».

«Ты, конечно, не будешь ими [«Снобами»] доволен, — писал он Тургеневу, — но мы в восторге».

Самые названия глав его повести свидетельствуют об английском влиянии:

«Глава первая, в которой тонкий человек говорит, а друг его спит».

«Глава вторая, в которой тонкий человек спит, а друг его говорит».

«Глава четвертая. Ночлег на постоялом дворе, доставивший богатую пищу сатирическому уму тонкого человека».

Во всем повествовании (особенно вначале) чувствуется напряженный, затейливо-юмористический тон, который утвердился тогда в русской словесности под влиянием английских романов. Этот английский тон сильно сказался и в «Проселочных дорогах» Григоровича, и в «Чернокнижникове» Дружинина, и во многих других повестях. В некрасовской прозе это было новое веяние: до тех пор в ней сказывалось, главным образом, влияние французское.

Впрочем, в «Тонком человеке» Некрасов подражает не только Теккерею и Тургеневу. Он сам указывает во второй главе этой повести, что некоторые ее строки — невольная подделка под Гоголя, которому он незадолго до того подражал в своем водевильном рассказе «Патентованная краска братьев Дирлинг».

Четвертая глава, по собственному его указанию, написана в духе молодого Островского.

И тем не менее эта глава замечательна. Включенный в нее драматический этюд «За стеной» — одно из лучших прозаических произведений Некрасова.

Даже теперь, через 75 лет после своего появления, эта пьеска не утратила свежести. Не нужно забывать, что написана она только для слуха, и что зрительных образов в ней нет никаких, так как все происходящее на сцене закрыто стеною: это, так сказать, кинематограф навыворот, ибо действующие лица характеризуются только своими речами. Эти речи так выразительны и живописны, что, слушая их, видишь явственно и лица, и позы, и жесты, и мимику спрятанных за стеною актеров. В пьесе всего несколько страниц, а между тем в ней дана квинтэссенция звериного, мелко-мещанского быта. Будущий Колупаев, деревенский кулак Холуйский обрисован в ней с беспощадною яркостью. Нам кажется, что, заботясь о перепечатке «Тонкого человека», Некрасов главным образом имел в виду этот драматический набросок.

В тогдашней критике «Тонкий человек» прошел незамеченным. Только старик Сенковский в «Библиотеке для чтения» написал о нем две-три строки:

«Мы не можем скрыть удовольствия, доставленного нам несколькими страницами «Тонкого человека» г. Некрасова и в особенности панегириком «Раппо»… («Библиотека для чтения», 1855, 2, стр. 46.)

О пьесе «За стеной» — ни слова.

Есть в «Тонком человеке» и другие места, характерные для некрасовского творчества: например, в пятой главе рассказ ямщика о том, как он из-за мизерной награды заменил собою тройку лошадей и перенес на плечах огромную помещичью семью — в том числе и десятипудовую барыню. Рассказ завершается превосходной концовкой:

— Вишь, они думают, что руки у нас железные! — заметил один мужик.

— Руки-то у нас не железные, да деньги-то у них серебряные, — отозвался другой.

Замечательна также сцена у кабака (во второй главе второй части), где Некрасов исследует, как относятся к водке различные представители крепостного лакейства: избалованный барский «холуй», егерь, кучер и старый дворовый.

Очень любопытно то место, где Некрасов рассуждает о различных оттенках крестьянского говора и исписывает целую страницу о таких деревенских словах, как «рохля», «увалень», «тетеря» и проч. Здесь мы воочию видим работу художника над своим литературным материалом.

Мы уже не говорим о картинах весеннего разлива, отраженных впоследствии в «Дедушке Мазае» и «Пчелах».

Наиболее ценной в историко-литературном отношении кажется нам пятая глава, так как в ней мы находим первоначальный источник одного эпизода, вошедшего в поэму «Кому на Руси жить хорошо».

Впрочем, эта глава интересна и сама по себе, и в нее следует вчитаться внимательнее.

IV

В этой главе малограмотный, темный крестьянин мудро управляет целой вотчиной, состоящей из шести тысяч душ таких же крепостных, как он сам.

Праведный бурмистр Потанин, изображаемый здесь, есть в глазах Некрасова идеальный правитель: он самоотвержен, бескорыстен до святости. Опора его власти — пресловутая сельская община, которая, по тогдашнему ощущению Некрасова, есть как бы идеальный парламент. Эта община для Потанина — высший закон, и он чуть не на каждой странице твердит:

— Всякое дело м и р решает… Я в м и р с к и е дела не вхожу, на то м и р… М и р в потемках видит, за тысячи верст слышит.

В 1853 году, когда Некрасов писал свою повесть, изобразить крепостного крестьянина чем-то в роде президента республики было неслыханной дерзостью. Уже одно указание на то, что крепостные рабы способны управлять и командовать, должно было показаться цензуре потрясением государственных основ.

Чтобы провести сквозь цензуру эту дерзкую мысль, Некрасов придал своему повествованию характер крепостнической идиллии: помещик, которому принадлежит этот мудрый крестьянин, изображен необыкновенно добрым и милостивым; его рабы богобоязненны и кротки, и сам благочестивый бурмистр набожно учит их рабьей покорности богу, царю и помещику.

Впрочем, не следует думать, что вся идиллия с начала до конца была уступкой цензурному ведомству. Иные ее черты отражали в себе подлинные убеждения Некрасова. Он, например, сделал своего любимого героя зажиточным мужиком и торговцем. Тут органическое пристрастие Некрасова к хозяйственным, зажиточным крестьянам, которые в ту пору казались ему лучшими представителями русской деревни. Эта тема исследована мною в моей недавней книге о Некрасове (стр. 234 — 243), и образ бурмистра Потанина служит новой иллюстрацией к выдвинутым там положениям.

Но повторяем, главная ценность новонайденной повести заключается в том, что ее герой является прототипом одного из героев знаменитой поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Выведенный там бурмистр Гирин есть плоть от плоти бурмистра Потанина. С таким же величавым бескорыстием управляет он огромною вотчиною. Даже название вотчины осталось в поэме такое же: Адовщина. Даже число крестьян, подвластных Гирину, сохранилось то же, что и в повести:

Ну, мы не долго думали,
Ш е с т ь т ы с я ч д у ш, всей вотчиной
Кричим: «Ермилу Гирина»,
Как человек один.

Нет никакого сомнения, что Гирин списан поэтом с Потанина.

Но поэма писалась Некрасовым через двенадцать лет после того, как была написана повесть — и знаменательно, что образ деревенского праведника подвергся в поэме самым коренным переменам.

Раньше всего Некрасов сделал его п о ч т и  б е д н я к о м. Этот бывший писарь-бессребреник, державший сиротскую мельницу, едва ли мог бы похвалиться такими «важными капиталами», какими обладал Потанин.

И куда девалась благочестивая рабья покорность этого деревенского праведника! Ермил Гирин уже не только не требует от крестьян повиновения богу, царю и помещику, но, напротив, во время крестьянского бунта сам с т а н о в и т с я  н а  с т о р о н у  б у н т у ю щ и х, за что и попадает в острог. Таким образом, по прошествии двенадцати лет, для поэта необходимым условием праведности стало революционное чувство.

И еще одна большая перемена: Потанин, сделавшись героем поэмы, п о м о л о д е л  р о в н о  в т р о е. В повести он был патриарх, седоволосый хранитель старинных основ крепостничества. А Гирин — молодой человек. Некрасов настойчиво подчеркивает это несколько раз:

— Одно скажу: не молод ли…

— И молод, да умен.

Двадцатипятилетним юнцом начинает Гирин свою службу народу — и это омоложение праведника тоже не случайная черта: Некрасов понял по прошествии двенадцати лет, что ставка на стариков невозможна, что в деревне, как и в городе, истинные борцы за народное счастье могут быть только среди молодежи.

Вот как изменился благолепный Потанин, когда Некрасов по прошествии двенадцати лет снова ввел его в литературу.

Эти изменения произошли потому, что вся Россия страшно изменилась в течение этих двенадцати лет.

То были годы колоссальных событий. Разразился севастопольский погром, вскрывший постыдное бессилие самодержавной России. Произошло «освобождение» крестьян. На общественную сцену хлынули «новые люди» — разночинцы, нигилисты Базаровы. Началась знаменитая схватка отцов и детей. Дети, как всегда, победили: Чернышевский и Добролюбов, вытеснив из некрасовского «Современника» либеральных дворян, стали энергично вести разночинную молодежь к революции. Некрасов не колеблясь порвал со своими былыми соратниками и перешел на сторону «детей».

Мудрено ли, что, пережив эти бурные годы, он уже не мог восхищаться рабьим патриархом Потаниным, а придал деревенскому праведнику черты революционера, борца за народную волю?

Сравнение найденной повести с поэмой «Кому на Руси жить хорошо» наглядно показывает, как сильно изменились убеждения Некрасова в течение шестидесятых годов: в повести он дворянин-либерал, друг Тургенева, Дружинина, Анненкова и других постепеновцев, в поэме он — разночинец-бунтарь.

***

Рукопись этой повести дошла до нас в хаотическом виде. Черновики смешаны с беловыми листами, главы перепутаны, один персонаж называется то Александром, то Иваном, другой — то Тросниковым, то Кротовым. Порядок глав можно установить лишь приблизительно, так как каждый отдельный отрывок имеет в рукописи свою нумерацию страниц, а главы обозначены произвольными цифрами: например, за четвертой главой, которая содержит в себе драматический этюд «За стеной», снова следует четвертая глава (о Потанине), и таким образом пятая глава в сущности является шестою. После тщательного анализа рукописи «Тонкого человека» мы находим в ней семь фрагментов. П е р в ы й заключает в себе 19 двойных листов, на которых написаны п о д р я д три главы: четвертая, пятая и шестая. В т о р о й — заключает в себе черновики 19-го, 20-го и 23-го листов, где написана «Повесть о Суркове». Т р е т и й — три листа, неизвестно к чему относящиеся. Мы относим их к началу 2-й части 1. Ч е т в е р т ы й — три с половиной листа, на которых написано рукою Некрасова: «Глава 2 (части)». П я т ы й — один лист черновика той «диссертации» о Раппо, которая была напечатана в «Современнике», и зачеркнутый очерк о городе Гороховце, составляющий, по первоначальному плану, начало четвертой главы. Ш е с т о й — один лист, начинающийся словами: «Разбудить меня рано» (очевидно, забракованное поэтом начало повести), и с е д ь м о й — обертка первой части, на которой написано рукою Некрасова:

ТОНКИЙ ЧЕЛОВЕК.

Его путевые, охотничьи и сердечные приключения в 1853 году.

Часть 1-ая.

Внутри обертки черновой набросок драматического этюда «За стеной»:

«Вишь у нее ножища — особо ступа — с моей ноги сапог мал.

Только ногами-то господь не обидел».

Остальные строки зачеркнуты:

Ж[е н с к и й] Г о л о с. Так стало надумал, кормилец?

М у ж с к о й Г о л о с. Надумал — иди! Чем ты не сваха? Такая ж баба, как и другие бабы; а то сваху ищи — деньги плати ей, а нынче деньги в сапогах ходят.

Ж[е н с к и й] Г о л [о с]. Вестимо, кормилец. И то, чем я не сваха? Что постряпаю и…

Стихотворение Некрасова, напечатанное в конце повести, — никогда не приводилось в печати.

К. Ч.

1 Рукопись начинается словами: «Не переночевать ли нам здесь? — сказал Грачов».