Глава VI

К. Чуковский «Некрасов, как художник», Петербург, издательство «Эпоха» / 1922

О Lady! We receive but what we give,
And in our life alone does Nature live:
Ours is her wedding garment, ours her shroud.

S. T. Coleridge.

У него была жажда – рыдать над каким-нибудь обожаемым трупом, любя его в эти минуты так набожно, как не любил его при жизни никогда, ласкаясь и как бы прижимаясь к нему, открывал ему и свою душу, – покойному, а не живому Белинскому, покойной матери, – создавая себе из их могил алтари для изливания вечно-кипевших в нем слез. Желтый, обвислый, обглоданный хандрою, как чахоткой, он вяло поднимался с дивана и нудил себя выйти на улицу:

Злость берет, сокрушает хандра,
Так и просятся слезы из глаз…
Нет, я лучше уйду со двора… –

Уходил и натыкался на гроб, и понуро плелся на Волково, провожая незнакомого покойника, и все осклизлое, петербургское утро бродил по осклизлому кладбищу, тщетно отыскивая такую могилу, над которой можно отрыдаться, – и, конечно, он не был бы лириком, если бы, когда он рыдал, вместе с ним не рыдала вселенная, – и небеса, и деревья, и птицы:

Сентябрь шумел, земля моя родная
Вся под дождем рыдала без конца,
И черных птиц за мной летела стая,
Как будто бы почуяв мертвеца!

«Черная птица» была его излюбленной птицей. Если Шелли пел жаворонка, Суинберн – ласточку, Китс – соловья, то Некрасову кого же и петь, как не черную птицу – ворону.

Карканье, дикие стоны…
Кажется, с целого света вороны
По вечерам прилетают сюда…

Она каркают, а ему кажется: стонут. Изо всех звуков в природе он охотнее всех улавливал стоны: «Слышишь дикие стоны волков»… «Голодный волк в лесной глуши пронзительно стонал»… «Стонет кулик над равниной унылой»… «Ель надломленная стонет»… – и знаменитые мужицкие стоны в парадном подъезде:

Стонет он по полям, по дорогам,
Стонет он по тюрьмам, по острогам…
Стонет он под овином, под стогом

и бурлацкие стоны:

Eй снятся стоны бурлаков
На волжских берегах.

И вообще тот всемирный человеческий стон, не прекращающийся в течение веков, который звучал у него в ушах непрерывно, от которого бы мог спастись лишь в могиле, ибо лишь мертвец не боится

Ни человеческого стона,
Ни человеческой слезы,

а живой, даже за несколько дней до кончины, сам стонущий, он слышит эти стоны –

Человеческие стоны
Ясно слышны на заре.

Когда у поэта сплин, вместе с ним тоскует вся окрестность. Тогда каждая ворона рыдает, как он. Тогда для него, что ни пень, то Некрасов, носитель такой же тоски. Все вещи превращаются в его двойников. Вся природа – множество Некрасовых, источающих из себя ту же хандру:

Уныние в душе моей усталой,
Уныние – куда ни погляжу…
Что теперь ни встретишь,
На всем унынья след заметишь…
Бесконечно унылы и жалки
Эти пастбища, нивы, луга,
Эти мокрые, сонные галки,
Что сидят на вершине стога.

Не они унылы, а он. Не потому он уныл, что унылы они, а они унылы потому, что уныл он. Они только отражения его ипохондрии. Они только зеркала, в которых он видит себя. Именно зеркала, так как для истинного лирика – что такое природа, что такое все вещи, как не тысячи и тысячи зеркал, – целая зеркальная лавка, в которой, куда он ни глянет, он видит только себя? Он видит тучу, он видит клячу, он видит покойника, он видит мокрую галку, он видит каторжника, но все это те же Некрасовы, многоликие воплощения его естества. Во всем мире он не видит ничего, кроме них:

В целом городе нет человека,
В ком бы желчь не кипела ключом, –

кажется ему в такие минуты. Он размножился и населил целый город огромною толпою Некрасовых, и вникните в его стихотворения: «Сумерки», «Утро», «Уныние», – что это такое, как не каталоги, не перечни целой вереницы хандрящих Некрасовых, которые во множестве разнообразных обличий со всех сторон обступили его.

Вот вывеска, на ней написано: «Делают гробы». Вот лошадь – она плачет от боли. Вот арестант – его ждут палачи. Вот барка – на ней покойник.

«Чу! визгливые стоны собаки»… – «Чу! рыдание баб истеричное»… – «Чу! женщина поет: как будто в гроб кладет подругу»… – даже звуки, которые он слышал в то время, и те становились Некрасовыми. «Описание природы поэтом – говорит Андрей Белый, – есть всегда мимикрия: природа здесь в сущности стихийное тело душевности, краски этой природы суть на самом деле не краски, а нечто глубинное, и анализ того, как поэты видят природу, есть анализ всегда подсознательных, «неизвестных играющих сил», лежащих за порогом сознания поэта и явственных критику»1.

Кольридж в своем обращении к Музе то же самое высказал так:

«О Госпожа! Мы (поэты) получаем лишь то, что даем. Природа живет только нашей жизнью. Ее венчальный наряд – наш, и ее саван – тоже наш». (См. эпиграф к этой главе.)

Оттого-то лирика Некрасова, в высших своих достижениях, так неотразимо заразительна, что все его образы, сколько их есть, насыщены теми же чувствами, какие переживает он сам, являются как бы эманацией всей его личности.

Но эти образы были бы совершенно беспомощны, если бы их не окрыляла могучая сила некрасовского ритма.

Примечания

1 «Ветвь» Сборник клуба Московских писателей. М. 1917, стр. 273.