Глава V

К. Чуковский «Некрасов, как художник», Петербург, издательство «Эпоха» / 1922

Кому эта глава покажется трудной,

тот может ее пропустить.

Если бы от всей книги Некрасова не уцелело ни единого слова, а осталась бы только эта мелодия, только напев стиха, мы знали бы и тогда, что пред нами угрюмейший во всей литературе поэт. Каково ему было носить этот ритм в душе? Ведь этим ритмом он не только писал, а и жил, ведь этот ритм есть биение его крови, темп его походки и дыхания.

Тайна его ритмики заключается в том, что он берет самый энергический, порывистый размер, анапест, тра-та-тá, тра-та-тá, тра-та-тá, богатый восходящими, словно в трубы трубящими ритмами, и на протяжении строки преобразует его каким-то удивительным способом в изнемогающий, расслабленный дактиль. Строка, начавшаяся так задорно и громко, с каждым слогом, чем ближе к концу, вянет, никнет, замирает и падает. Именно эта постепенность ее умирания, эти градации в понижении тона вызывают в нас то щемящее чувство, которое неотделимо от Некрасовской ритмики1. Возьмите любое типическое стихотворение Некрасова:

Не заказано ветру свободному

Петь тоскливые песни в полях,

Не заказаны волку голодному

Заунывные стоны в лесах.

По началу это самый лихой анапест:

ᴗ ᴗ − / ᴗ ᴗ − / ᴗ ᴗ − /,

но в четвертой стопе Некрасов оставляет пиррихий, два тесиса, два неударяемых слога, которые в сочетании с арсисом предыдущей стопы дают стиху унылейшее дактилическое окончание, выражающее, благодаря такому понижению голоса, упадок духа, утомление, ущерб2. В сущности, этот анапест уже со второй стопы превращается в дактиль, и если первую стопу рассматривать, как пиррихическую, то из такого четырехстопного некрасовского анапеста ᴗ ᴗ − / ᴗ ᴗ − / ᴗ ᴗ − / ᴗ ᴗ мы получим: − ᴗ ᴗ / − ᴗ ᴗ / − ᴗ ᴗ / − ᴗ ᴗ / т. е. четырехстопный же дактиль; и эта вторая схема гораздо вернее, ибо Некрасов ставил цезуру именно после дактических стоп:

Не заказано | ветру свободному…

Не заказаны | волку голодному…

Не обидишь ты | даром и гадины…

Что насупилась | ты, кумушка?..

И поведала | Оринушка…

Бесталанная | долюшка слезная…

Его цезуры были чаще всего дактилические. Теперь этот ритм всеобщий, но когда лет восемьдесят назад он послышался в поэзии Некрасова, то была новинка неслыханная, и нужна была вся лютая его ипохондрия, чтобы эту новинку создать. Поразительное его пристрастие к дактилическим окончаниям и рифмам объясняется если не вполне, то отчасти именно тем, что эти окончания в русской речи дают впечатление изматывающего душу нытья.

75 % всех написанных Некрасовым стихов имеют именно такие окончания – вся огромная поэма «Кому на Руси», «Влас», «Коробейники», «Орина, мать солдатская», «В деревне», «Пожарище», «Кумушки», «Застенчивость», «Дешевая покупка», «Зеленый шум», «Детство», «Филантроп», «Говорун», и нередко бывало, что, начав стихотворение каким-нибудь случайным размером, он, чуть только дело доходило до особенно близкой, заветной (и потому наиболее волнующей) темы, переходил в середине пьесы к своим излюбленным дактилическим окончаниям стихов. Поэма «Рыцарь на час» вылилась у него в анапестах, но едва только он вспомнил о материнской могиле, как сейчас же в его стихе заголосили-завыли пронзительные и тягучие дактили:

Я кручину мою многолетнюю

На родимую грудь изолью

И тебе мою песню последнюю,

Мою горькую песню спою.

То же случилось, когда в стихотворениях «Железная дорога» и «Балет» он, по самому случайному поводу, коснулся любимейшей темы – народа. В стихотворении «Балет» это особенно ясно: пока поэт не дошел до своего излюбленного дактиля, стихотворение имело характер посредственной журнально-фельетонной болтовни, но чуть только возник дактилический ритм, оно облагородилось и воспарило; вирши преобразились в поэзию. В «Размышлении у парадного подъезда» – покуда автор придерживался эпического повествовательного тона – рифмы были мужские и женские. Но едва повествование окончилось, и началось лирическое место – едва от слов «он» и «они» Некрасов перешел к слову ты, тотчас же окончания стихов удлинились:

Ты, считающий жизнью завидною

Упоение лестью бесстыдною.

Но когда от слова ты Некрасов перешел опять к слову он, дактилические окончания исчезли:

Впрочем, что ж мы такую особу

Беспокоим для мелких людей?

Таких случаев много, и все они говорят об одном: что дактили присущи его стиху органически.

Некрасов умел писать как-то так, что гласные у него тянулись дольше, чем у всякого другого поэта. От чего это зависит, мы скажем потом, но нет никакой возможности прочитать, напр., его знаменитые строки:

Еду ли ночью по улице темной,

не вытягивая каждой ударяемой гласной:

Ееду ли ноочью по уулице тё-омной,

Буури-ль заслуушаюсь в пасмурный деень…

В этой особенной протяжности гласных – своеобразие и обаяние его лирики. Отсюда характер плача, свойственный его стихотворениям. Отсюда же тот странный процесс, благодаря которому даже те из его анапестов, у коих нет дактилических окончаний, почти всегда превращаются в дактили. Это еще никем не изучено, но можно доказать с научной точностью, что некрасовские анапесты являются анапестами лишь формально, а в сущности, по естеству, они дактили. Именно вследствие этой протяжности гласных, все усиливающейся по мере приближения к концу строки, читатель сам от себя невольно придает окончаниям этих стихов дактилическую форму:

Назови мне такую оби–итель,

Я такого угла не видал,

Где бы сеятель твой и храни–итель,

Где бы русский мужик не стонал.

ᴗ ᴗ / − ᴗ ᴗ / − ᴗ ᴗ / − ᴗ ᴗ

ᴗ ᴗ / − ᴗ ᴗ / − ᴗ ᴗ / −

Последние два слога превращаются в три, с ударением на первом из них. Этот третий слог присутствует в стопе незримо, сокровенно, как в спектре ультрафиолетовые лучи, но его всегда можно обнаружить, если произвести над строкой ритмико-музыкальный анализ. Окажется, что у Некрасова и нет никаких анапестов, что его анапесты фиктивные, что это все тот же унылейший некрасовский дактиль, притворившийся мажорным анапестом. Оттого-то Некрасов так легко в одном и том же стихотворении переходил от одного размера к другому, что разница между размерами была минимальная, а на деле это был почти один и тот же размер. Таким образом, эта строфа:

Надрывается сердце от му–уки.

Плохо верится в силу добра,

Внемля в мире царящие зву-уки

Барабанов, цепей, топора.

в метрическом отношении очень близка хотя бы к такой строфе:

Повидайся со мною, родимая,

Появись легкой тенью на миг.

Всю ты жизнь прожила нелюбимая,

Всю ты жизнь прожила для других.

У каждого великого поэта в сущности один-единственный органический, природный ритм, а все остальные ритмы, употребляемые им, являются чаще всего вариациями этого единственного ритма.

Вот, напр., стихи о погоде:

Ни жилья, ни травы, ни кусточка,

Все мертво – только ветер свистит.

Казалось бы, сплошной анапест, но при том протяжном напеве, которого, как мы ниже увидим, требует некрасовский стих, крайнее слово «кусточка» приобретает лишнее «о» и таким образом является сокровенно-дактилической рифмой:

Ни жилья, ни травы, ни кусто–очка.

Что Некрасов ощущал это именно так, видно из того, что в том же самом стихотворении, в дальнейших строках, эти тайные дактили становятся у него дактилями явными: обнаруживают свою скрытую природу, перестают притворяться анапестами. И тогда мы читаем такое:

Прибывает толпа ожидающих,

Сколько дрожек, колясок, карет.

Пеших, едущих, праздно зевающих

Счету нет.

Что по своему естеству выражается следующей схемой:

ᴗ ᴗ / − ᴗ ᴗ / − ᴗ ᴗ / − ᴗ ᴗ , из чего ясно, что в метрическом отношении слова «ни кусточка» приравниваются Некрасовым к слову ожидающих: и то и другое ощущается им одинаково:

ожидающих ᴗ ᴗ / − ᴗ ᴗ

ни кусточка: ᴗ ᴗ / − (ᴗ ᴗ) ᴗ ᴗ3

И не только анапест, а и всякий другой размер настойчиво преобразуется Некрасовым в дактиль. Напр:

Вот идет солдат. Под мышкою

Детский гроб несет детинушка.

Это четырехстопный хорей, в котором, благодаря добавочному тесису (в окончании строки), четвертая стопа превращена в дактилическую. То же самое в стихотворении «Филантроп», и в «Песне Еремушке», и в «Коробейниках», и в «Калистрате», и в «Орине матери солдатской», и в Гришиной песне из «Кому на Руси жить хорошо». Всюду хорей, побеждаемый дактилем. Поэма «Кому на Руси жить хорошо» – есть ямб, побеждаемый дактилем.

Некрасов не был бы гений уныния, если бы его не влекло к длинным, тягучим словам. Ни у одного из русских поэтов нет такого обилия четырехсложных, многосложных слов. Он специально подыскивал их, и такие, напр., слова, как – «надрывалося», «кручинушка», «бесталанная», «душегубные», «больнехонек», «светопредставление» – суть слова нарочито-некрасовские. Сколько таких четырехсложных, пятисложных, семисложных слов в его поэме «Кому на Руси жить хорошо». Эта поэма занимает в его творчестве такое же место, какое в творчестве Пушкина занимает «Евгений Онегин», и вот драгоценно отметить, что в «Онегине» на сто строк приходится лишь 28 многосложных слов, а в поэме Некрасова 53 слова, т. е. вдвое больше. Иные отрывки почти целиком состоят из одних многосложных:

Подтянутой губернии, 4+4

Уезда Терпигорева, 3+5

Пустопорожней волости, 5+3

Из смежных деревень: 1+2+3

Заплатова, Дырявина, 4+4

Разутова, Знобишина, 4+4

Горелова, Неелова, 4+4

Неурожайка тож. 5+1

Сошлися и заспорили… 3+1+4.

Эти протяжные слова неотделимы от некрасовской поэзии. Без них Некрасову нельзя обойтись, они нужны его многодольным метрам. Для того, чтобы строить стихи из анапестов, амфибрахиев и дактилей – нужен неисчерпаемый, огромный запас длиннейших, тягучих слов.

Вот типические строки Некрасова:

– Чтоб членоповреждения.

– Дома с оранжереями (302).

– Отцы пустынножители (373)4.

– Его превосходительство (375).

– До светопредставления (317).

– Пред светопредставлением (125).

– Была непродолжительна (322).

– И в Великобританию (456).

– Как в дни великопостные (П. П. П.).

Переберите, например, окончания его стихотворения «Детство»: это целая коллекция, целый музей многосложных слов. Каждая строка оканчивается такими словами:

… мла – ден – че – ства,

… у – бо – гу – ю,

… де – ре – вян – ны – е,

… от – цов – ско – е,

… при – хо – жа – на – ми,

… об – ру – шить – ся,

… со – ве – ща – ли – ся,

… от – слу – жив – шу – ю,

… при – ход – ску – ю,

… рас – хо – ди – ли – ся,

… под – пор – ка – ми,

… бес – тре – пет – но,

… пра – во – сла – вны – е,

… пре – ста – ре – лы – е

и так до самого конца. Редко-редко мелькнет случайное трехсложное слово и потом опять эти тянущиеся:

… не – ча – ян – но,

… не – про – чно – е,

… пе – чаль – но – е,

… цер – ков – но – го,

… втор – га – ло – ся,

… жи – тей – ско – го,

На сто строк 104 – многосложных слова, неслыханный, небывалый процент! Я не знаю ни одного поэта, у которого хотя бы вполовину обнаружилось такое же пристрастие5.

Этой протяжностью слов отчасти объясняется напевность некрасовского стиха. В пушкинском четырехстопном ямбе такие слова – исключение; они появляются там в виде сладостных, волнующе-приятных пеонов, разнообразящих ритм стиха, но у Некрасова они не исключение, а правило, без них его стихи не стихи.

Русский язык словно создан для дактилических окончаний и рифм. В этом отношении Некрасов – национальнейший русский поэт. Никто, кажется, не отметил, что почти все простонародные суффиксы – словно затем и применяются ко всевозможным словам, чтобы дактилизировать их окончания. Русские слова в народной речи неудержимо стремятся к дактилизации своих окончаний – и к этому же стремятся они у Некрасова. Не потому ли у Некрасова такое огромное количество рифм на «ушка»: коровушка – головушка; коровушка – соловушка; свекровушка – золовушка; коробушка – зазнобушка; коробушки – воробушки; думушки – кумушки; кручинушки – старинушки. Отсюда же его пристрастие к дактилическому окончанию «ёхонько»: скорехонько – легохонько; тошнехонько – ранехонько; сухохонько – чернехонько. Отсюда же его тяготение к глагольному суффиксу «ив»: слыхивал – понапихивал; нашивал – попрашивал; похаживал – облаживал.

Я тоже перетерпливал,

Помалчивал, подумывал.

Но о дактилических рифмах Некрасова мы говорим в приложении к этой книжке, куда и отсылаем читателя, здесь же только отметим, что вообще дактилические окончания слов и стихов являются одной из главнейших особенностей нашей простонародной поэзии, ибо по крайней мере до 90% всех наших народных песен, причитаний, былин имеют именно такие окончания, но Некрасов еще до того, как он стал простонародным поэтом, еще в первый период своего творчества, пристрастился к этим окончаниям. Еще в 1838 году он писал некрасовским размером:

Мало на долю мою бесталанную

Радости сладкой дано…

См. также «Дни благословенные» и «Песню Замы».

Замечательно, что у Пушкина и Лермонтова такие дактилические окончания введены только в простонародные стихи: в «Песню о купце Калашникове» и в «Начало сказки», т. е. в такие творения, которые стремились возможно ближе передать простонародное, былинное, песенное стихосложение, ибо в том то особенность русской народной песни, что в ней почти все окончания – дактили, что она тоже лелеет и холит длинные, тягучие слова. Но об этом мы будем говорить в особой книжке – «История дактилического окончания в России»6.

Как мы ниже увидим, Некрасовская метрика есть в высшей степени национальная метрика, и это пристрастие к длинным словам есть опять-таки национальное пристрастие.

Часто эти дактилические рифмы у Некрасова так необычайны, что могли бы показаться вычурными, если бы он властной рукой не подчинял их всецело смыслу и главное – ритму стиха.

– Óраны – бóроны. Вóроны – стóроны. Зáново – пьяного. Скóробы – кóробы. Нóнче ли –кóнчили. Намóтано – бьéт оно.

Шуточные и шутовские стишки, вроде «Провинциального подъячего», «Забракованных», «Говоруна», «Песни об Аргусе» он писал с таким же «краесогласием», прибегая к непривычным, каламбурным, юмористическим рифмам:

– Жéстию – индижéстию. Посỳдою – паскỳдою. Лючия – благополỳчия. Обычая – безъязычия. Фидию – субсидию. Пьяную – обезьяною. Кóркою – четвéркою. Касáтики – матемáтики. На Тéреке – Амéрике. Мнóгие – патологии. Более – меланхолии. Страшилище – училище. Укушенный – Конюшенной. Бóржия – не топóр же я!

«Говоруна» он писал наспех, впопыхах, ради денег; зачем бы ему было обременять себя этими труднейшими рифмами? Но в том-то и дело, что для него они были легче других, ибо рождались у него сами собою на почве его любимого ритма, столь тесно связанного с его темпераментом.

Примечания

1 То же он делает с хореем и ямбом в таких поэмах, как «Коробейники» и «Кому на Руси жить хорошо».

2 Эти тезисы, которые формально мы можем рассматривать, как первые тезисы усеченного анапеста, суть на самом деле последние тезисы дактиля.

3 Современные поэты – при нынешнем тяготении к ассонансу – получили возможность рифмовать дактилическое окончание с женским. Напр.:

Повелось по старинным обычаям:

Если двое полюбят одну,

То, не внемля причудам девичьим,

Начинают друг с другом войну.

(Гумилев «Гондла»)

4 Все ссылки сделаны на издание «Стихотворений Некрасова» 1920 года. Цифры в скобках обозначают страницу. Слова П. П. П. означают заглавие стихотворения, не вошедшего в это издание, – «Псковский подъячий в Петербурге».

Если, впрочем, не считать Александра Востокова, который в своих столь несправедливо забытых «Опытах» культивировал именно длиннейшие слова:

С медлительногрядущим советуйся…

Ни быстропреходящему другом будь,

Ни вечноостающемуся недругом.

Но это были именно «Опыты» – опыты ученого филолога, не имеющие никакой эмоциональной окраски. Он и сам смотрел на свои стихи, как на «пробы дактилических и иных разностопных стихов». «Опыты» Спб. 1805.

6 В эстетику, напр., английской поэзии совершенно не входит эта сладостная для русского уха протяжность, многогласность слова. Слова доведены там до предельной компактности. Дактилические окончания там редкость, курьез, чуждый эстетике и психологии речи. Нужен был такой несравненный версификатор, как Томас Гуд, чтобы создать единственный в английской поэзии шедевр дактилических рифм «The Bridge of Sighs», это наиболее Некрасовское изо всех английских стихотворений:

One more Unfortunate,

Weary of breath,

Rashly importunate,

Gone to her death!

 

Take her up tenderly,

Lift her with care;

Fashion,d so slenderly,

Young, and so fair.

Когда несколько лет тому назад в переводе г. Соскиса вышла в Англии поэма Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», она не имела успеха, ибо, ввиду малочисленности длинных английских слов, переводчик придал поэме отрывистый, куцый размер и таким образом отнял у нее главное ее очарование – ритм. Как известно, Некрасов и сам перевел одно стихотворение с английского: «Плач детей» Елисаветы Броунинг. В подлиннике на 32 строки приходится лишь одно четырехсложное слово, – у Некрасова их тринадцать.