Глава II

К. Чуковский «Некрасов, как художник», Петербург, издательство «Эпоха» / 1922

Все это понятно и естественно. Подобные чувства не редкость у страдающих тяжкой болезнью. Мало ли между ними таких, что и вправду стреляются, топятся, вешаются?

– «Вы просто хандрите», – писал ему Н. Г. Чернышевский, – «и главная причина хандры – расстроенное здоровье. С болезнью пройдет и хандра».

Все это очень похоже на правду. Но правда ли это? Нет. В том и дело, что задолго до этой болезни, независимо от этой болезни, у Некрасова бывали такие же припадки хандры. Он хандрил отнюдь не от болезни. Хандра была его природное качество. Еще в ранних стихах, еще юношей, когда он был совершенно здоров, он отметил в себе хандру, как болезнь:

И в новый путь с хандрой, болезненно развитой,

Пошел без цели я тогда, –

писал он о своих первых шагах в Петербурге, о той поре, когда ему не было еще семнадцати лет. Годом позже, в 1839 году, восемнадцатилетним подростком, Некрасов, по воспоминаниям Ф. С. Глинки, пролеживает целые дни на диване в своей излюбленной ипохондрической позе. Вот когда появился этот зловещий диван, который в позднейшие дни стал неизбежным аксессуаром его меланхолии1. «Он постоянно был или казался угрюмым», – говорит о юноше Некрасове Глинка. – «Апатия его дошла до нестерпимой отвратительности», – писал Белинский о двадцатишестилетнем Некрасове, на которого вдруг налетела хандра, отбив у него всякую охоту к труду.

Некрасов объяснял свою хандру самыми разнообразными причинами, – то будто он надорвался в работе, то будто у него больная печень2, – но в сущности и сам понимал, что хандра у него – беспричинная; что она родилась вместе с ним; что, как бы счастливо ни сложилась его жизнь, он все равно тосковал бы, ибо такой у него был темперамент:

– «Всему этому есть причина, а пожалуй и нет!» – догадывался он иногда. – «В этом никто, кроме моей хандрящей натуры, не виноват».

Нет никакой причины! Никто не виноват в его хандре! Просто у него такая натура – хандрящая.

Ту женщину, с которою он жил во время болезни, он подвергал особой пытке – пытке молчания. Он молчал по целым дням, не произнося ни единого слова, не отвечая ни на какие вопросы. Все объясняли это молчание болезнью.

Но вот оказывается, что еще за десять лет до того, – молодой, вполне здоровый человек,– он, живя с какою-то другою женщиною, пытал ее таким же молчанием и доводил ее нередко до истерики. Она к нему с нежностью, а он молчалив, как мертвец, – окаменел от хандры.

Значит, болезнь и здесь ни при чем. Ведь и до болезни он вел себя точно также. Я только что приводил его жалобные письма к Тургеневу, но не поразительно ли, что прототипом всех этих жалобных писем является его юношеское, давнишнее письмо к сестре, самое раннее изо всех его писем, дошедших покуда до нас: там те же жалобы на хандру, какие слышатся в его позднейших письмах, написанных во время болезни. Можно сказать, что все позднейшие его письма суть варианты этого письма, написанного за 14 лет до болезни. Вот что пишет девятнадцатилетний Некрасов 9 ноября 1840 г.: – «Вчера целый день мне было скучно… Вечером скука усилилась. Какая-то безотчетная грусть мучила меня. Я сам не понимал, что со мной делалось. Все занятия мне опротивели, все предположения показались мне жалкими. Я не мог ни за что приняться и со злостью изорвал начало своей срочной статьи. Мне было не до того. Я чуть не плакал. И, право, заплакал бы, если бы не стыдился себя самого»…3.

Это письмо длинное. Его нужно прочесть до конца. Оно – эмбрион всех позднейших: та же ничем необъяснимая грусть, имеющая характер припадка, те же самоупреки, самообвинения, та же внезапная гадливость к себе, ко всем своим суетам и делам, и тот же внезапный прилив равнодушия, которое впоследствии часто отбивало его от любимейших и неотложнейших дел. Письмо написано в самый разгар увлекательной работы. Как раз в ту пору Некрасов сочинил своего «Провинциального Подьячего», Феоктиста Онуфриевича Боба, который так понравился Белинскому; ставил на сцене свою первую пьесу, писал рассказы для журнала «Пантеон» – и вообще очень азартно боролся за свое литературное бытие. И вдруг ни с того ни с сего – «все занятия мне опротивели, все предположения показались мне жалкими».

«Да, дни летят… летят и месяцы… летят самые годы… А грустно… все так же грустно… Когда же мне будет весело?.. Пройдут годы, нет и в помине прежних чувств, прежних желаний… Грустно…»

Тяжко… за что сам себя обманул я?

Сам себя мрачным терзаниям предал?

Таков тон этого письма. Тут на 30 лет вперед предуказаны все основные мотивы будущих писем Некрасова, а между тем, повторяю, оно написано за четырнадцать лет до болезни.

Примечания:

1 Вот когда началось то лежание, о котором мы знаем из его позднейших стихов: «хандрит – и ничего не пишет… лежит и еле дышит»… «лежать умеет дикий зверь»…

2 – «Доктор Циммерман объявил, что у меня расстроена печень. Итак, я дурю от расстроенной печенки. Слава Богу, хоть причина нашлась», – писал он Тургеневу в апреле 1857 г. Но печень у него была здоровая. И доктор Белоголовый, и проф. Грубер, производившие после смерти вскрытие его тела, нашли у него вполне нормальную печень. Значит, его «дурь» была не от этого.

3 Русская Старина. 1889 г., февраль.