Глава I

К. Чуковский «Некрасов, как художник», Петербург, издательство «Эпоха» / 1922

Весною 1853 года Некрасов заболел.

Он был молодой человек. Ему шел тридцать третий год. У него заболело горло, заболела грудь, он охрип, стал кашлять и вскоре лишился голоса: уже не говорил, а шептал. Кашель у него был нехороший: сухой и звенящий. По ночам его знобила лихорадка. Он обратился к лучшим докторам, к Пирогову, Экку, Шипулинскому, Иноземцеву, но те почему-то решили, что это простуда, и не приняли мер против болезни. Язва изо дня в день разъедала его гортань, а проф. Иноземцев прописывал ему искусственные минеральные воды и советовал для окончательного излечения поселиться под Москвою на даче!

Непостижимое ослепление медиков! – «Чего же они смотрели два года!» – восклицал в отчаяньи Некрасов, – «что я в эти два года вытерпел, а главное, за что погибли мои легкие, которых бы мне хватило еще на двадцать лет!» И в самом деле, не странно ли? – первейшие светила медицинской науки с десятком своих ассистентов исследуют больного много раз и даже не догадываются, что у него за болезнь. Организм его разрушается у них на глазах (у больного гибнут затылочные и шейные железы), а его пользуют какой-то водичкой. Лишь через два с половиною года, когда болезнь непоправимо надорвала здоровье поэта, он снова пригласил Шипулинского, и тот с «торжеством и радостию» объявил ему, что у него за болезнь, и назначил втирание ртути1.

– «О, доктора! О, доктиссимусы! О, рутина! О, невежество! Прибавь еще тысячу разных О – и все-таки это не выразит моего изумления от их невежества, а главное невнимания!» – писал поэту его друг Василий Боткин в сентябре 1855 года.

Мудрено ли, что состояние духа было в то время у поэта убийственное. На него то и дело нападали приступы лютой хандры, и он оплакивал себя в стихах, как покойника: «….очнулся я на рубеже могилы»… «а рано смерть идет, и жизни жаль мучительно»… «настанет утро, солнышко осветит бездушный труп»…

И в своих тогдашних письмах, хотя бы к Тургеневу, он жаловался на эту хандру беспрестанно.

…«Голубчик мой! очень тошно!»… – «Точит меня червь, точит»… «Очень худо жить… я таки хандрю»… – …«Я был в такой хандре, что боялся испортить общее веселье»…

Это почти в каждом письме:

– «Тоска, хандра, недовольство, злость»…

– «У меня припадки такой хандры бывают, что, боюсь, брошусь в море»…

– «Не мни, что я раздуваю в себе хандру, нет, а донимает она меня изрядно»…

Это и в шестнадцатом письме и в двадцать шестом и в сорок пятом.

– «Нахожусь почти постоянно в таком мрачном состоянии духа, что вряд ли письма мои доставят тебе удовольствие»…

И в следующем – теми же словами:

– «Нахожусь постоянно в таком негодном духе, что самому скверно»…

Ему даже странно, когда хандра покидает его. – «Вот уже восемь дней не хандрю!» – отмечает он словно какое-то чудо. Для него это блаженство неслыханное – целую неделю не хандрить! «Целые восемь дней я был доволен своей судьбой; это так много, что я и не ожидал», – пишет он из-за границы Тургеневу. И Чернышевскому – с таким же удивлением.

Это у него бывало припадками. Из азартного и энергического человека он превращался в такие дни в полутруп и валился на диван, как отравленный (у него был специальный диван – для хандры). Все так и знали: «Некрасов в хандре», и старались не заговаривать с ним, – пусть отлежится в молчании. Часто он по нескольку дней коченел на диване в сосредоточенной апатии. – «Он иногда по целым дням ни с кем не говорил ни слова», – вспоминает его бывшая жена. – «Он по двое суток лежал у себя в кабинете в страшной хандре, твердя в нервном раздражении, что ему все опротивело в жизни и, главное, он сам себе противен».

Сам себе противен, – это чувство гадливости по отношению к себе часто посещало его во время болезни, и он желал лишь одного, – умереть:

– «Поглядываю на потолочные крючки» (т. е. выбираю, на котором повеситься), – писал он в откровенную минуту Тургеневу.

– «В день двадцать раз приходит мне на ум пистолет, и тотчас делается при этой мысли легче», – сообщает он ему в другом письме.

– «Чувствую, в такие дни могу убиться».

С отчаяния он чуть было не ушел на войну, в Севастополь, чуть было не кинулся в Волгу и твердил самому себе в предсмертном восторге:

Дожигай последние остатки

Жизни, брошенной в огонь!

И когда по каким-то ничтожнейшим поводам его два раза вызвали в ту пору на дуэль, он с радостью принял вызовы. – «Мне все равно ведь недолго жить» – и поставил противникам такие условия, которые превращали поединок в самоубийство. – «Хоть сегодня, но не позже, чем завтра, на пистолетах, через платок!» – говорил он своему секунданту, посылая его к барону Б. А. Фредериксу, с которым он не поладил за картами2. – «Вуй, вуй», – твердил он проходимцу-французу, когда тот, задетый его стихотворением «Княгиня», приехал вызвать его на дуэль. – «Вуй, вуй»!

И объяснял своим встревоженным близким: – «Я рад этому случаю… Лучше разом покончить с жизнью»…

Примечания

1 А. Н. Пыпин. «Н. А. Некрасов». СПБ. 1905, стр. 118 – 134; Н. А. Белоголовый. «Воспоминания и другие статьи». М. 1897, стр. 438 – 476.

2 «Русская Старина», 1901 г. IX, стр. 495 – 6.