О складе и ладе

Литературная газета, № 120 / 6 октября 1962 г.

В редакцию «Литературной газеты» приходит много писем, в которых читатели говорят о необходимости борьбы за чистоту русской речи. Читатели просят продолжить разговор о родном языке.

Сегодня мы печатаем статью К.И. Чуковского, многократно выступавшего уже со своими наблюдениями над развитием «живого как жизнь» русского языка.

«Ужасно весело!» «Страшно красиво!»

В одной из своих недавних статей я откровенно признался, что не вижу ничего беззаконного в таких сочетаниях слов.

Мое признание не понравилось многим пуристам.

«Если ужасно, то каким образом весело? – негодует бакинский читатель Р.А. Арутинов. – Уму непостижимо!»

«Нужно быть глупцом, – заявляет новосибирская читательница Маргарита Шурашева, – чтобы, восхищаясь живописным пейзажем, назвать его «страшно красивым». Что же страшного в красивом пейзаже!»

Действительно, логики здесь нет никакой. Но разве живой язык, все его прихотливые формы определяются исключительно логикой? В том-то и дело, что нет. Иначе ревнителям логики пришлось бы заявлять свои протесты буквально на каждом шагу против сотен и сотен «абсурдов», издавна вошедших в наш язык и невозбранно утвердившихся в нем. Например, хотя бы против такой поговорки:

«Стрелять по воробьям из пушек».

Ведь эта поговорка сплошная нелепость, так как слово стрелять происходит от слова стрела, а кто же заряжает артиллерийские орудия стрелами?

Неужели блюстителей логики не коробит такое, например, выражение:

– На войне люди убивают друг друга.

Даже маленький мальчик, и тот возмутился:

– Не друг друга, а враг врага.

Можно ли повторять столько лет эту «безумную» чушь! А заодно и такие противоречащие всякой логике фразы:

– Эти люди ненавидят друг друга.

И даже:

– Враги уничтожают друг друга.

На месте приверженцев неукоснительной логики я грозно потребовал бы немедленной отмены этих «противоестественных» форм.

А заодно заявил бы протест против такой необдуманной фразы:

«Необъятные просторы Сибири…»

Можно ли придавать каким бы то ни было просторам такой нелогичный эпитет? Ведь необъятным называется то, чего не может обнять человек. А много ли он может обнять? Даже грядки огородной не обнимет. Так что говорить о полях и лугах нашей Сибирской равнины, будто они необъятны, значит свести несметное число километров к каким-нибудь ничтожным вершкам.

И еще одна языковая «бессмыслица», против которой почему-то забывают восстать наши рьяные борцы за прямолинейную логику: привычные слова – правнучка, правнук.

Ведь пра, как указывал академик Л.А. Булаховский, «обозначает глубокую древность (прадед, прабабка, праязык); а правнук, наоборот, это – наиболее молодой потомок».

Припомним, кстати, и другие слова: пращур, праматерь, прародитель, прародина, праславянский язык – среди них не найти ни единого, которое не уводило бы мысль в незапамятно далекое прошлое, поэтому для русского языкового сознания слово правнук, казалось бы, является ничем не оправданной дикостью.

Почему же эта явная «дикость» утвердилась у нас в языке, не вызывая ни в ком никакого протеста?

Или взять хотя бы слово чернила, то есть черная (вернее: чернящая) жидкость. Почему же нам никто не мешает говорить и писать: синие чернила, красные чернила, фиолетовые чернила и проч. Это опять-таки немыслимый вздор.

Или перочинный нож. Почему, спрашивается, мы продолжаем в его названии указывать, что он чинит птичьи (главным образом гусиные) перья, хотя уже больше ста лет все мы пишем металлическими перьями, не нуждающимися в том, чтобы их чинили?

И вот такая же нелепость: оглянуться назад. Ведь вперед еще никто не огладывался. Почему же так охотно употребляют ее в устной и в письменной речи? В самом деле: почему предки наши, ценившие логику речи нисколько не меньше, чем мы, оставляли в своем языке и передали нам по наследству все эти «бессмысленные» сочетания слов?

Не явствует ли из этого, что их словотворчество далеко не всегда находилось под суровым контролем так называемого здравого смысла, что бывали случаи, и не такие уж редкие, когда им приходилось подчиняться другим столь же сильным и властным воздействиям?

Этих воздействий не знает и не хочет знать пенсионер Тимофей Бондарчук (Одесса). В своем обширном послании ко мне он, например, очень огорчается, что мы в своей речи не раз допускаем «архитектурные излишества». Например, вместо высокий человек говорим: человек высокого роста. И никто не замечает этой бестолочи, хотя всякому, казалось бы, ясно, что люди высокого роста – то же самое, что высокие люди (хотя замечу в скобках, низкие люди – отнюдь не то же самое, что люди невысокого роста).

Очень жаль, что Тимофей Бондарчук родился на свет так поздно. Ведь такие «нелепости», как зеленые чернила, стрелять из пушек, враги убивают друг друга, необъятные просторы нашей родины, перочинный нож и т.д. просочились в русскую речь при его дедах и прадедах. И, конечно, если бы он услыхал эти нелепости в то печальное время, когда они навсегда закреплялись в нашем речевом обиходе, он направил бы против них всю свою несокрушимую логику, – и русский язык был бы очищен от них, и наши великие классики не писали бы, например, меньшая половина избы или большая половина избы, потому что и Достоевский, и Толстой, и Глеб Успенский, и Тургенев узнали бы от него раз навсегда, что половина – это одна из двух равных частей, и не может быть ни больше, ни меньше другой половины; и Ленин не написал бы тогда своих многознаменательных строк:

«А Индия и Китай кипят. Это – свыше 700 миллионов человек, с добавлением окрестных и вполне подобных им азиатских стран, большая половина населения земли» (В.И. Ленин).

И, конечно, было бы лучше всего, если бы, изгнав из русского языка все «нелепости», Тимофей Бондарчук внес бы свои коррективы и во французский язык, и в немецкий.

Ведь в самом деле: пора объяснить недогадливым немцам, что если слово эйзен у них означает железо, а хуфэйзен (железные) подковы, никоим образом нельзя называть серебряные подковы зильберне хуфэйзен, так как даже малому ребенку известно, что железно не бывает серебряным. Между тем они все говорят зильберне хуфэйзен, и не видят здесь никакого абсурда.

И нужно же им понять, наконец, что, так как альтер, по-ихнему, старый, а юнг – молодой, они совершенно напрасно сочетают эти несовместимые понятия в словах айн альтер юнггезелле, то есть молодой парень, обозначая этим «противоестественным» сплавом двух несовместимых понятий – закоренелого холостяка.

У французов тоже немало таких выражений, которые могут показаться прямым издевательством над самыми элементарными законами логики.

Например, в ходу выражение о жур д’ожурд’юи, обозначающее нынче, сегодня, – между тем эти люди по своей опрометчивости даже не замечают, что здесь нет ни малейшего смысла: ведь день сегодняшнего дня – тавтология1.

Нужно было спасти их от этой ошибки. И как это недоглядел Тимофей Бондарчук!

Впрочем, та же тавтология и в русском сегодняшнем дне: сегодняшний происходит от слов сего дня. Получается: день сего дня.

Или возьмем французское слово оранжери. Оно происходит от слова оранж – апельсин. Но французы давно уже забыли об этом и стали называть оранжери всякую стеклянную теплицу, хотя бы в ней произрастали одни огурцы. А за ними и мы говорим: оранжерея, даже если в этой «апельсиннице» нет ни одного апельсина!

Такими же «нелепостями» засоряют свой язык англичане.

У них есть, например, выражение: ши энджойз пур хелс. На русский язык оно переводится так: «У нее слабое здоровье», но буквальный его смысл такой: «Она получает удовольствие от своего нездоровья».

И так у них говорят все, даже классики, – и с этим ничего не поделаешь.

Кстати: те же англичане на каждом шагу говорят: «Вы страшно добры» (ит из офли кайнд ов ю), «Это ужасно приятно» (ит из тэррибли найз). Несмотря на протесты всевозможных рационалистов речи, форма эта утвердилась в языке. Она уже есть и у французов, и у немцев, – и здесь тоже ничего не поделаешь!

Когда Тимофей Бондарчук2 протестует против словесной конструкции: «Человек высокого роста» и требует, чтобы мы заменили ее словами «высокий человек», он хлопочет об экономии речи. «Зачем говорить три слова, если здесь совершенно достаточно двух?»

Казалось бы, в этом случае логика на его стороне.

Ибо кто же не знает, что многословие – великий порок, что сила и красота нашей речи в ее лаконизме? Кто не сочувствует знаменитому требованию:

Чтобы словам было тесно –
Мыслям просторно.

И казалось бы, можно только приветствовать тех рационализаторов речи, которые предлагают внести экономию в наше языковое хозяйство. Намерения у них самые добрые: выбросить из нашей речи такие слова, которые загромождают ее, и тем самым избавить нас от лишних расходов. Но их экономия – грошовая, и не ею мы добьемся лаконизма. Краткость, меткость, выразительность речи достигаются иными путями.

В самом деле: какими бы безрассудными ни казались иному рационализатору привычные сочетания слов: до поры до времени, сколько бы он ни доказывал, что до времени и значит до поры, что незачем произносить одним духом оба эти слова подряд, – живая речь, не считаясь с педантами, сохраняет это сочетание в полной силе.

Почему бы тем представителям здравого смысла, которые в интересах языковой экономии требуют, чтобы вместо люди высокого роста мы говорили высокие люди, почему бы им не истребить заодно и такое синонимическое сочетание слов, как если бы да кабы? Ведь если бы и значит кабы. Зачем же говорить два одинаковых слова, когда можно сказать одно? И если они взялись навести в этом деле разумный порядок, пусть искоренят из нашей речи и другие разорительные формулы: стыд и срам, целиком и полностью, житье ли бытье, вокруг да около, так как кому же не ясно, что стыд это то же, что срам, а полностью и значит целиком.

И неужели Пушкин, гений лаконического слова, нарушил предписываемый ими режим экономии, когда создавал свои незабвенные строки:

Что пирует царь великий
В Питербурге-городке?

хотя ему было отлично известно, что бург и означает городок.

И обвинять ли Некрасова в словесных излишествах лишь на том основании, что у него часто встречается вот такой оборот:

Слушал имеющий уши,
Думушку думал свою.
…………………..
Быстро лечу я по рельсам чугунным,
Думаю думу свою.

Конечно, нет! Если бы русский народ только и заботился, что об этой грошовой экономии речи, неужели он создал бы огромное множество таких расточительных выражений, как век вековать, делать дело, рыдать навзрыд, лежмя лежать, белым бела, полным полна и т.д., и т.д., и т.д.

Ибо одно дело – экономия речи, а другое – скаредность, скряжничество, плюшкинское отношение к своему языку.

Языкотворцу-народу, великому художнику слова, мало одной рационалистической стороны в языке. Ему нужно, чтобы речь была складной и ладной, чтобы в ней был ритм, была музыка и, главное, была выразительность. Когда отец возмущается неблаговидным поступком сына, он кричит ему: стыд и срам! – хотя, конечно, отдает себе полный отчет, что слова стыд и срам в значительной мере синонимы. Но ему мало короткого односложного слова, чтобы выразить свое возмущение. Ему нужны три слова и притом такие, которые в своей совокупности создают анапест (∪ ∪ ─). И то обстоятельство, что оба слова начинаются единым звуком с, играет здесь немаловажную роль.

Стыд и срам! – это так возмутительно, так безупречно по ритму и звукописи, что, право же, можно пренебречь тавтологией, тем более что вся эта двухчленная формула воспринимается как единое слово.

И представьте тебе, что какой-нибудь политический деятель или участник научного съезда горячо сочувствует той резолюции, которая предложена обсуждению собравшихся. Он выходит на трибуну и заявляет взволнованно:

– Целиком и полностью разделяю те мысли, которые и т.д.

Здесь опять-таки все дело в выразительности, в ритме и в благозвучии. Пусть полностью и значит целиком, но та единица времени, которую оратор истратит на произнесение первого слова, слишком мала для выражения эмоций, одушевляющих его в эту минуту. Здесь требуются не три слова, а по крайней мере семь или восемь. Оттого-то к слову целиком и присоединяется полностью, тем более что фонетически сочетание двух слов чрезвычайно удачно (в том и другом – ударение на о, там и здесь равноценные л), не говоря уже о динамической ритмике (сочетание анапеста ∪ ∪ ─ и дактиля ─ ∪ ∪)3.

Здесь одно из очень многих свидетельств, что живой язык никогда и нигде не строится по указке одного только здравого смысла. В его создании участвуют и другие могучие силы. Те горе-пуристы, которые думают, что они могут игнорировать эстетику речи, ее ритмо-фонетический строй, законы ее экспрессивности, почти всегда обречены на провал.

Вернемся на минуту к такому устойчивому сочетанию слов, как «враги убивают друг друга». Иному педанту несомненно почудится здесь величайшее нарушение здравого смысла.

– Не могут же враги в одной фразе называться и врагами и друзьями!

Между тем здесь в высшей степени наглядный пример того, что бывают случаи, когда язык в интересах фонетики готов поступиться логичностью.

Друг – здесь явное сокращение слова другой. Вначале говорилось не друг друга, а один другого. Но один другого не совершенно по звуку: вялая ритмика, шершавое ндр. Гораздо складнее, ладнее и звонче: друг друга. Ради этого склада и лада народ отказался от осмысленной формы и предпочел ей такую, которая может показаться безумной.

Конечно, никто не спорит: язык – интеллект народа. Мудрая и строгая логика господствует в нашей лексике, в нашей грамматике – в их сложных и утонченных формах. Но грамматика – не математика, и к ней неприменима сухая рассудочность:

«У языка, – писал Белинский, – есть еще и прихоти, которым смешно противиться». Эти прихоти, если они узаконены временем, Белинский считал безусловно и бесспорно приемлемыми… «Употребление имеет права совершенно равные с грамматикою и нередко побеждает ее, вопреки всякой разумной очевидности».

Поэтому повторяю опять и опять: логика – логикой, но не она одна формирует язык; какая, спрашивается, логика в том, что жителя Калуги мы зовем калужанин, жителя Томска – томич, жителя Пинска – пинчук, жителя Тулы – туляк, жителя Одессы – одессит, а жителя Самары – самарец? Откуда это разнообразие суффиксов? Почему в одном случае як, в другом – ук, в третьем – ит, в четвертом – анин, в пятом – ец, в шестом – ич? Никакой логики в этом разнообразии нет. Но, конечно, это вовсе не прихоть, а очень умелый отбор звуковых комбинаций, которые наиболее художественны.

Народный эстетический вкус действует здесь безошибочно. Всякие другие суффиксы были бы здесь фонетически непригодны для данного корня. К каждому корню прилажено здесь именно то окончание, которое наиболее способствует изяществу данного слова. Жителя Пинска невозможно назвать пинскаком, а жителя Самары – самаритом. Никакими правилами грамматики нельзя объяснить этот вполне закономерный отбор именных окончаний.

Язык отвергает всякую звуковую нескладицу и требует – настоятельно требует – наиболее гармонического сочетания звуков.

Чтобы назвать жителя Баку, язык для благозвучия использовал суффикс со звуком н: бакинец. А чтобы назвать жителя Уфы – суффикс со звуком м: уфимец. Всюду сказывается музыкальное ухо народа, не терпящего никакой какофонии.

Именно здесь объяснение того, что русские люди, охотно употребляющие такие формы, как делая, танцуя, дыша, говоря, считают невозможным сказать: вия шнурок, пиша письмо, пья воду, тяня веревку и т.д.… Во всех этих пья и вия нет изящества, нет благозвучия, и только поэтому они не вошли ни в литературную, ни в разговорную речь, хотя грамматически эти формы вполне правильны и нисколько не хуже других.

Ради того чтобы слова были ладнее, складнее и звонче, мы употребляем укороченную форму там, где этого требует ритм. Мы говорим на босу ногу, хотя грамматика и требует босую. Средь бела дня, а не белого дня. Ни синь пороха, а не синего пороха. «Никакого спаса от них нет» (вместо вялого и худосочного спасения). «Сыр бор загореля» (вместо сырой бор…).

Скажут: что это древние, чуть ли не фольклорные формы. Но ведь такие же «усечения» слов ради энергии речи, ради ее склада и лада мы наблюдали и позже.

Вспомним, например, «Графа Нулина», который, по словам Пушкина, приехал в Россию

С романом новым Вальтер Скотта.

Почему же не Вальтера Скотта? Ведь русская грамматика настоятельно требует, чтобы каждое иностранное имя мы склоняли, точно так же как русские: Давида, Альфонсу и т.д., почему же, едва только наши предки узнали, что есть такой писатель Вальтер Скотт, они, вопреки грамматике, стали говорить не Вальтера Скотта, а Вальтер Скотта, не Вальтеру Скотту, а Вальтер Скотту и т.д.

Точно так же, хотя мы говорим о Жюле Сандо и о Жюле Ромене, мы делаем исключение для писателя Верна и отказываемся склонять его имя. Мы говорим: Жюль Верна, Жюль Верну, Жюль Верном.

По вечерам быстроглазая серна
Ване и Ляле читает Жюль Верна.

Вспомним также: Робин Гуд, Робин Гуда, Робин Гуду (вместо Робина Гуда и пр.)

Здесь грамматика делает уступку фонетике. «Сказки братьев Гримм» оказались музыкальнее, звонче, ритмичнее, чем «Сказки братьев Гриммов».

Примеры крохотные, но доказывают они очень важную и притом универсальную истину, которую нельзя забывать, когда говоришь о чистоте языка. Грамматика гораздо чаще уступает фонетике, чем это представляется многим рационализаторам речи.

Именно стремление к наиболее совершенной фонетике слов, к их музыкальному складу и ладу заставило русских людей превратить горнчара – в гончара, обвод – в обод, окупнуть – в окунуть, смрадину – в смородину и т.д.

Итак: народ создает свой язык как великий художник. Поэтому слишком топорный, прямолинейный подход к тому или иному языковому явлению без учета эстетики речи, ее ритмики, ее выразительности неизбежно приведет нас к произвольным толкованиям, к ошибкам, к злобным и несправедливым приговорам.

Корней Чуковский

Примечания

1 Некоторые примеры заимствованы мною из той же книги акад. Л.А. Булаховского, на которую я только что ссылался.

2 Тимофей Бондарчук – живое лицо, но так как он в то же время лицо собирательное, я дал ему другую фамилию.

3 В последнее время такие слова, как целиком и полностью, стали шаблонами бюрократической речи. Из-за этого мы утратили всякое уважение к ним. Но ведь такими шаблонами может стать все что угодно, даже меткая поговорка, даже патетический лозунг, даже слова величавого гимна.