Некрасов, Николай I и Асенкова

Звенья: Сборник материалов и документов по истории литературы, искусству и общественной мысли XIX века. М.; Л. Вып. 2. С. 295–301. / 1933

(По неизданным материалам)

Как известно, у Николая I было много любовниц, которых он чаще всего вербовал из актрис императорской сцены. Актрисы весьма дорожили монар­шей «милостью», сулившей им награды и повышения по службе. Но в 1840 г. нашлась в Александрийском театре актриса, дерзнувшая воспро­тивиться вожделениям царя. То была Варвара Николаевна Асенкова, очень молодая, талантливая и грациозная женщина. Мстительный царь не простил ей обиды, и его приближенные подвергли ее яростной травле:

Переходя из уст в уста,

Коварна и бесчестна,

Крылатым змеем клевета

Носилась повсеместно.

Эта клевета тяжело отразилась на здоровье впечатлительной Асенковой. Когда в 1841 г. она умерла от скоротечной чахотки, в Петербурге стали говорить, что виновник ее смерти — Николай. Ее похороны были своего рода демонстрацией протеста. Гроб ее провожали несметные толпы, громко порицавшие ее закулисных врагов.

В числе провожавших был и двадцатилетний Некрасов.

При своей близости к тогдашней императорской сцене Некрасов знал до подробностей трагическую историю Асенковой и впоследствии неоднократно пытался воспроизвести ее в своих сочинениях.

В начале пятидесятых годов он посвятил Асенковой большую поэму, где, оплакивая раннюю смерть даровитой артистки, клеймил ненавистного ему Николая. От его поэмы до нас дошло два отрывка: «Прекрасная партия» и «Памяти Асенковой». Остальные части поэт уничтожил.

Через два года после появления этих отрывков в печати он опять вер­нулся к той же теме, решив обработать ее в форме драмы, причем в ка­честве главной героини выдвинул на первое место не Варвару Асенкову, а ее несчастную мать, которая тоже была в свое время даровитой актрисой и тоже стала жертвой Николая. Царь еще в молодости вступил с нею в связь и, по своему обычаю, вскоре бросил ее ради новой избранницы. Это так потрясло несчастную, что она сошла с ума, бросила сцену и удалилась в провинциальную глушь. Главным пунктом ее помешательства сделалась ее малолетняя дочь, которую она решила во что бы то ни стало уберечь от императорской сцены, чтобы Николай не погубил и ее.

Велико было отчаяние безумной старухи, когда она убедилась, что дочь только и мечтает о театральных подмостках. Старуха запретила ей гово­рить о театре и сожгла тетрадки своих прежних ролей. Но девушка, чуя в себе огромный талант, тайком от матери заучивает роли и готовится к поступлению на сцену. При первой возможности она обращается за по­кровительством к тому же злодею, который погубил ее мать.

Сюжет сильно драматический, очень эффектный, и немудрено, что Не­красов так часто возвращался к нему. Конечно, он понимал, что изо­бразить Николая немыслимо, и решил заменить его в пьесе именитым са­новником, вершителем судеб императорской сцены.

В том наброске, который мы печатаем на этих страницах, он заставляет старуху Асенкову «с отвращением, грустью, негодованием и горечью» при­водить свою красавицу дочь во дворец к этой важной особе.

Позднее, в 1867 г., он дал иную, более правдоподобную версию того же сюжета: девушка убегает от матери к приезжему графу, в котором ей чудится бескорыстный покровитель талантов. Граф, тот самый, который когда-то погубил ее мать, намечает и ее своей жертвой. Там, в этой третьей версии (которую я нашел лет пятнадцать назад под заглавием «Как убить вечер»), Варвара Асенкова выведена под именем Любы Тарусиной. Эта находка дала мне возможность уяснить смысл известной некрасовской песни:

Отпусти меня, родная,

Отпусти, не споря…

Оказалось, что эту песню поет своей загубленной матери юная Асенкова, рвущаяся на столичную сцену.

***

Теперь в одной из черновых тетрадей Некрасова, относящихся к 1854—1855 гг., мне удалось найти первоначальный вариант этой пьесы.

На квартиру важного и богатого князя Владимира Михайловича X-oго является его давнишняя любовница и приводит к нему свою дочь, приво­дит против воли, со злобой и ненавистью.

Начата эта пьеса отлично. Первые же строки обличают опытного ма­стера сцены. Нельзя не пожалеть, что Некрасов не довел ее до конца; впрочем, весьма возможно, что ему помешало «цензурное пугало», так как позорная роль Николая в жизни матери и дочери Асенковых была еще свежа у всех в памяти.

Привожу найденные мною отрывки.

Старуха (скромно). Скажите, почтенный, дома ли… Вла­димир Михайлович… Его превосходительство Владимир Михай­лович X-.

Швейцар. Что такое? Его превосходительство? Тут ника­кого превосходительства нет… Ступай-ка откуда пришла… видно ошиблась…

Старуха. Нет, я знаю — он тут живет.

Швейцар. Кто он? Говорят тебе, никакого превосходи­тельства здесь нет. А если хочешь видеть нашего барина — так подымай выше.

Старуха. Ну, так его высокопревосходительство, что ли, он по-вашему?

Швейцар. И то нет… То есть оно, пожалуй, и так, — только нет. Подымай еще выше.

Старуха. Ну, так его сиятельство, что ли.

Швейцар. Вот это по-нашему. Так-с! Так вам угодно знать, дома ли его сиятельство князь Владимир Михайлович X-? Так, что ли?

Старуха. Так точно (просияв). Какой громкий титул, я его просто Володькой звала и за усы щипывала…

Швейцар. Ну, так бы и говорили… У нас на это строго. На ­днях один какой-то барин-проситель, что ли, принес прошение и мне отдал да еще три целковых дал — «отдай, — говорит, — ба­рину. Я дня через три зайду проведать»… Я ладно. Подал. Только посмотрел князь и не распечатал даже — отдал назад и пошел в лестницу: «не ко мне!» А на конверте написано четко: «Его Высокопревосходительству Владимиру Михайловичу X». Что за оказия. Я диву дался. Экзекутор, спасибо, растолковал: «князь, — говорит, — знал, что делал. Адрес не так написан. Когда, — говорит, — генерал да еще князь, так надо писать сиятель­ству». После проситель пришел, «что, — говорит, — какой от­вет?» А ему пакет назад. «Возьмите, — говорю, —  научитесь правильно писать адрес». Уж стыдил я его, стыдил (Смеется).

Старуха. Доложите же об нас то, сделайте милость; мы вас благодарить будем (роется в ридикюле).

Швейцар. Не беспокойтесь. Первое, его теперь дома нет, а второе, сегодня дома нет. Приходите в пятницу — в прием­ный день. Всех будет принимать, и вас примет.

Старуха. О, нам нужно сегодня. Нам нельзя со всеми. У нас дело не такое… Доложи… или мы подождем.

Швейцар. Нельзя-с, никак нельзя-с. (Старуха просит — швейцар отказывается. Она опять отправляет руку в ри­дикюль, он ее останавливает.) И не просите. Мне мое место дороже. В пятницу со всеми.

Старуха. Голубчик, пожалуйста.

Швейцар. Не просите. Да что мне с вами говорить. Ступайте. (Затворяет дверь и скрывается.)

Старуха (стоит в раздумье, потом отворяет дверь). Послушай, почтенный, у меня такое дело, что барин будет бранить, если не пустишь.

Швейцар (опять в дверях). Что там барин скажет — это наш ответ. А вы, говорю, ступайте; нечего тут слоняться.

Старуха (строго). Ой, будешь жалеть… Ты погляди… ты… ведь кабы я была одна… а то дашь ты ответ барину, — я не одна, ты погляди. (Быстро поднимает вуаль со своей спутницы и показывает молодое прекрасное лицо и тотчас же опускает вуаль.)

Швейцар (увидев, усмехается). А давно бы ты сказала… А то что ему в старухе… Ступайте, подождите. Он скоро будет. (Кричит: «Сергей Иванович!» Является камердинер сверху.) Вот к барину… очень нужно… (Шепчет, показывая на Наташу.) Просто, брат, писаная я тебе скажу, такой давно не приводили…

Сергей. Пожалуйте (вводит их в приемную и оставляет дожидаться).

***

Здесь рукопись обрывается. На другом листке Некрасов набросал сле­дующий план этой пьесы:

«Сцена первая.

Старая женщина и девушка под вуалью подходят к подъезду богатого дома. Швейцар им говорит: дома нет. Это уже в третий раз. Старуха горячится, швейцар не внимает — тогда старуха, потеряв надежду, шепчет дочери: «подними вуаль», и с болезненным чувством, подавляя гордость и стыд, говорит швейцару:

— Смотри, чтоб после тебе не досталось от барина, я ведь не одна, может князь и не отказался бы видеть ее.

Эти слова произносит она с отвращением. Швейцар, взгля­дывая на Наташу, усмехается и тотчас переменяет тон:

—Давно бы вы сказали, а то что ему в старухе.

Наташа быстро опускает вуаль. Старуха подавляет гнев.

Швейцар вводит их в приемную и оставляет одних.

Сцена вторая.

Из приемной видна анфилада богато убранных комнат. Роскошь эта удивляет и восхищает девушку. Мать резко все критикует, причем обнаруживает вкус. В то же время можно понять из разговора, что она уже бывала в этом доме, что все ей знакомо. Монолог ее исполнен грусти и подавленного негодования и горечи. Наташа в недоумении. Можно даже сделать, что она ходит по комнатам — в одной из них Наташа узнает портрет своей матери (в молодости), но мать заминает это.

Сцена третья.

Является X. Наташа бросается ему первая в глаза, — он ее хвалит. Старуха слушает с жадностью, но потом, заметив, что старичишка…»

К этой же теме, очевидно, относится и следующее четверостишие Некра­сова, находящееся в той же тетради:

Так говорила мне актриса отставная,

Простую речь невольно украшая

Остатками когда-то милых ей,

А ныне смутно памятных ролей.

Корней Чуковский