Чтение или чтиво

Источник неизвестен / 1 октября 1943 (дата указана предположительно)

I

Подросток попросил у меня какую-нибудь интересную книгу.

Я дал ему «Золотого Жука», — сборник американских рассказов, вышедший недавно в Детгизе. Книжка аппетитная, заманчивая, с прелестными живыми рисунками В. Кузьмина, с рассказами Готорна, Джека Лондона, Твена. И есть в ней один рассказ, громко перекликающийся с нашей эпохой. Я говорю о «Человеке без родины» Гейла. Причудливая патриотическая притча о том, что человек без родины — мертвец.

И тут же «Золотой Жук» великого Эдгара По — одна из самых увлекательных новелл, какие знает в веках человечество. Но напрасно я завидовал подростку, которому досталось это книжное лакомство. Он пришел ко мне с невесёлым лицом и молча положил книжку на стол.

— Понравилось?

— Да… ничего…

Унылая вежливость и никакого восторга. Я стал перелистывать книгу, и мне попались в ней непостижимые строки:

«…the tree thr…h tht — тут слово through (через) напрашивается, так оказать, само собой. Но это открытие дает нам еще три буквы о, u, g, обозначаемые посредством г и з».

Может быть, английскому мальчику и напрашивается «само собой» слово through, но было бы истинным чудом, если бы оно напрашивалось русскому.

И такой тарабарщиной заняты три страницы подряд (35—37). Вся середина рассказа посвящена таким наукообразным экскурсам в область английской фонетики.

«В английском тексте чаще всего, как известно, встречается буква е. Остальные следуют в таком порядке: а о i d h n r s t u g е m w b k p q х v…»

Для развитого подростка, имеющего вкус к филологии, эта краткая диссертация об особенностях английской речи будет, пожалуй, весьма интересна, но разве мы заинтересованы в том, чтобы наши книги читали только квалифицированные, высококультурные дети? Почему не перевести всю эту тарабарщину на русский язык, приспособив расшифровку загадочной тайнописи к особенностям русской фонетики, чтобы между книгой и юным читателем не торчал этот ненужный барьер? Разве мы не обязаны приманивать к чтению широчайшие круги детворы — особенно теперь, когда, по условиям военного времени, дети в целом ряде районов не могли не отбиться от книг. Теперь больше, чем когда-нибудь, мы должны издавать для них вкусные, лакомые, легкие, занятные книги. Чтобы исподволь приохотить их к чтению. Можно ли забывать, что во многих местностях, освобождённых от немцев, советские дети два года не видели книг, а если и видели, то в пылающих фашистских кострах.

А мы, как нарочно, в первом же рассказе интереснейшей книги, на первых её страницах, воздвигаем между нею и юным читателем этот ненужный барьер. Я вспоминаю, что в одном на русских переводов «Золотого Жука» я видел очень удачную замену этой английской филологии русской, приспособленной к звучанию русского текста, благодаря чему целиком сохранялась притягательная сила рассказа.

Есть и другие барьеры, помельче, между этой книгой и читателями. В тексте, например, без всяких пояснений встречаются такие слова, как «артикль», «остеология», «сын Эрина», «пакет акций», «Даниэль Уэбстер», «группа святого Михаила» и пр. Неужели предполагается, будто всякому подростку известно, что Эрин — Ирландия, а Уэбстер — знаменитый американский оратор?

Конечно, это мелочи. В них нет ничего криминального. Но они свидетельствуют, что мы не совсем ясно представляем себе культурный уровень нынешних наших детей и подростков. У нас много знающих и просвещенных ребят, но равняться мы должны не по ним. Если мы хотим создавать новые и новые кадры читателей, мы должны, по крайней мере на первых порах, обеспечить их серией развлекательных, завлекательных, увлекательных книг, чтение которых было бы для них не работой, а радостью.

Не дико ли, что до сих пор существуют у нас чудаки, которые упрямо не хотят допустить, чтобы наши дети, наконец, получили такие, например, ценные книги, как «Приключения Шерлока Холмса», избранные романы Дюма и т.д.

Между тем каждая из этих книг — многосильный магнит для детей, и тот, кто умело использует эти магниты, понемногу привлечет и к более серьёзному чтению целые легионы детей.

Мне скажут, что наши русские детские книги в огромном своем большинстве обладают такими высокими качествами, какими в настоящее время не может похвастаться ни одна из литератур всего мира. Это, конечно, так. Не только своей страстной идейностью, но и живописью, и мастерством, и добротной фактурой своего материала они недосягаемо выше множества зарубежных прославленных книг и в том числе этого самого «Холмса». Видно, что они взращены в суровых традициях нашей могучей и правдивой литературы. Гордостью советских писателей является то, что они никогда не изготовляли тех детских «пронзительных книг», которые за границей фабрикуются тысячами (в Америке они носят название thrillers).

Но начисто отвергнуть этот жанр нельзя. Его настойчиво требует детская психика, начиная с 13-летнего возраста. И мы обязаны, особенно теперь, когда дело идет о расширении детских читательских кадров, дать детям возможно скорее несколько таких притягательных книг (выбирая, конечно, только самое лучшее).

И раньше всего — Шерлока Холмса.

II

Кто это выдумал, что будто «Приключения Шерлока Холмса» есть опасная и пагубная скверна!

У нас до сих пор почему-то считается, будто это — сплошная вульгарщина. До сих пор многие не желают заметить одного великолепного качества, которым Шерлок Холмс отличается от всех других любимых детьми литературных героев.

Это качество — чудодейственный ум, сокрушительная, победоносная логика.

Недаром к Шерлоку Холмсу со всего света стекаются люди, ошеломленные каким-нибудь необычным событием, которое они не в силах разгадать. Они знают, что Шерлок Холмс разъяснит и распутает всё, что заурядным умам представляется безнадежным, запутанным.

Почти в каждом рассказе о приключениях Шерлока Холмса его мыслительная работа демонстрируется как основной его подвиг.

Этим он отличается от всех персонажей детской мировой литературы. Среди них он один — профессиональный мыслитель.

Мышление его реалистично, конкретно. Оно всегда касается житейских событий и фактов, и потому его результаты очевидны для всех. Нам показывают самый процесс мышления, а это в беллетристике — величайшая редкость.

Каждый рассказ о Шерлоке Холмсе есть, так сказать, наглядный урок о необыкновенном могуществе человечьего разума. В каждом — дифирамб неотразимой, победительной логике, какой бы элементарной и зыбкой ни казалась эта логика иным искушенным читателям.

Мышление Шерлока Холмса связано с другой его необыкновенной способностью — внимательно и зорко подмечать в окружающем мире такие явления, мимо которых мы обычно проходим, как слепые. Он феноменально наблюдателен. Стоит ему посмотреть на любого человека, и он скажет вам, чем этот человек занимается, какой у него характер, женат ли он или холост, и какова его прошлая жизнь.

— Я никак не могу научить вас понимать, — укоризненно говорит он приятелю, — какое огромное значение в деле определения человеческой личности имеют рукава, как много могут объяснить ногти, и какие важные заключения можно вывести из шнуровки ботинок.

А подошвы людей! Шерлок Холмс не пропустит ни одного посетителя, не поглядев, какая грязь у того на подошвах.

Иногда ему даже не нужно видеть самого человека; пусть этот человек оставит у него свою шляпу, или перчатки, или палку, и он, пристально всмотревшись в этот ординарный предмет, заключит с помощью дедукции (его любимое слово!), что это за человек и какова вообще его жизнь.

Холмс требует от каждого из нас повышенной зоркости, сосредоточенного внимания к самым обыкновенным вещам, он приучает нас ориентироваться в окружающем мире, он искореняет, как великий порок, всякое ротозейство, верхоглядство, всякое равнодушие к мельчайшим подробностям окружающей жизни, и это огромное воспитательное значение рассказов о деяниях Холмса признают даже те, кто высокомерно посмеивается над некоторыми (действительно, порою очень наивными) приемами его знаменитого «дедуктивного метода»! Так как наблюдательность, умение не теряться среди людей и вещей с каждым годом приобретает все большую социальную ценность, особенно в нашей стране, хорошо было бы, если бы молодые читатели попытались подражать в этом отношении Холмсу.

Во всей его психике нет ничего полицейского. Он скорее поэт и художник. Он страстно любит музыку, особенно Вагнера, и сам превосходно играет на скрипке. Концерт Сарасате – для него огромное событие. В разговоре он часто цитирует Горация, Петрарку, Гафиза, Флобера. Вообще он человек очень высокой культуры: у него есть несколько ученых трудов по психиатрии и химии. Ему не чуждо философское мышление. И порою на него нападает такая тоска, какая в те годы, в конце XIX века, была свойственна многим благородным умам.

III

Но почему же у нас до сих пор так сильна оппозиция Шерлоку Холмсу? Потому, что в начале XX века с ним случилось большое несчастье.

У него появился отвратительный и пошлый двойник.

Слишком уж огромен был успех повестей и рассказов, которые напечатал о нем Конан Дойл.

Нашлись спекулянты-издатели, которые, ради легкой наживы, стали печатать в Америке, в Австралии, в России, в Норвегии, в Турции тысячи фальшивых книжонок, где распространяли о Шерлоке Холмсе всякую бездарную ложь. То есть они выдумали своего собственного Шерлока Холмса, не имеющего ничего общего с тем, о котором мы сейчас говорили. И хотя этот поддельный Шерлок Холмс был ранее всего идиот, многие одураченные читатели не разглядели подделки и наивно уверовали, что этот-то Шерлок Холмс и есть настоящий.

Мелкие лавочники, кулаки, обыватели – им этот поддельный Шерлок Холмс понравился, даже больше, чем подлинный. Подлинный был слишком интеллигентен для них, слишком много размышлял и разговаривал. А им хотелось, чтобы он и в самом деле был полицейской ищейкой, побольше бы стрелял из револьвера и почаще бы бил кулаками ненавистных им евреев, китайцев, негров.

Дело дошло до того, что подлинный Шерлок Холмс отошел куда-то в тень, стушевался, а этот наемный убийца – сделался буквально кумиром наиболее реакционных кругов. В каждом газетном киоске стали продаваться десятки «сыщицких» брошюр под такими заглавиями: «Кровавый талисман», «Желтые черти», «Заговор негров», «Павильон крови», «Хищники китайской курильни» и т.д., и т.д., и т.д.

И так как в Америке около этого времени орудовал некий Нат Пинкертон, содержавший специальную сыщицкую контору с огромным штатом вольнонаемных шпионов, то, в конце концов, Шерлока Холмса смешали с этим низкопробным дельцом, чем окончательно осквернили его доброе имя…

Подлинный Шерлок Холмс, как мы только его видели, во всем этом ничуть неповинен, равно как и его создатель Конан Дойл.

IV

Я познакомился с Конан Дойлом в Лондоне в 1916 г. Это был широколицый, плечистый мужчина огромного роста с очень узкими глазками и обвислыми моржиными усами, которые придавали ему добродушно-свирепый вид. Было в нем что-то захолустное, наивное и очень уютное.

Я стал рассказывать ему, как русские дети любят его Шерлока Холмса. Один из присутствующих заметил с упреком:

— Сэр Артур написал не только Шерлока Холмса…

— Да, — сказал я, — мы знаем и бригадира Жерара, и Майку Кларка, и профессора Челенджера, но Шерлок Холмс нам почему-то милее…

Профессор Челенджер был героем двух его последних романов «Затерянный мир» и «Отравленный пояс». Эти романы казались мне гораздо более художественными, чем рассказы о Шерлоке Холмсе.

Я сказал об этом Конан Дойлу, и он кивнул своей большой головой.

— Я тоже так думаю, — сказал он. О, если бы вы знали, до чего надоело мне считаться автором одного только Шерлока Холмса!

На следующий день он любезно зашел за нами — за мной и еще одним русским писателем, чтобы показать нам достопримечательности Лондона.

— Ну что хотели бы вы видеть, друзья мои? — спросил он, когда мы вышли на улицу.

— Конечно, Бэкер-Стрит! — сказали мы в один голос. — Ту улицу, где живет Шерлок Холмс.

Гуляя с ним по Лондону, мы могли убедиться в колоссальной его популярности. Извозчики кэбов, чистильщики сапог, репортеры, уличные торговцы, мальчишки-газетчики, школьники на каждой улице узнавали его и приветствовали его фамильярным кивком головы.

— Алло, Шерлок Холмс! — сказал ему какой-то подросток.

Конан Дойл объяснил нам, что с ним это случается часто: его смешивают с его персонажем…

— Нет, видно, от Шерлока Холмса мне никуда не уйти! Ничего не поделаешь! — сказал он с улыбкой.

В то время он был в трауре. Незадолго до этого он получил извещение, что на войне убит его единственный сын. Это горе придавило его, но он всячески старался бодриться.

О русской литературе он говорил с пиететом и обнаруживал такие познания в ней, каких мы и не ждали от него. И очень радовался своей популярности среди русских детей. Вообще он был горячим энтузиастом России и много работал в то время для сближения России и Англии.

К. Чуковский