Автор сильных и гордых стихов

Вечерний Ростов / 1962

К 75-летию со дня рождения С.Я. Маршака

 

Едва только я познакомился с молодым Самуилом Маршаком, меня сразу, словно магнитом, притянула к нему страстная увлеченность – я бы даже сказал одержимость великой народной поэзией – русской, немецкой, ирландской, шотландской, английской. Поэзию – особенно народную, песенную – он любил самозабвенно и жадно. Причем, более всего Маршака привлекали героические, боевые сюжеты, славящие в человеке его гениальную волю к победе над природой, над болью, над страстью, над стихией, над смертью.

И маршаковские переводы из Бернса – в сущности завоевательный акт. Бернс, огражденный от переводчиков очень крепкой броней, больше ста лет не давался им в руки. Но у Маршака мертвая хватка, и он победил-таки этого непобедимого гения и заставил его петь свои песни на языке Державина и Блока.

Вообще как-то странно называть Маршака переводчиком. Он, скорее, покоритель чужеземных поэтов, властью своего дарования обращающий их в советское подданство. Он так и говорит о своих переводах Шекспира:

Я перевел шекспировы сонеты:

Пускай поэт, покинув старый дом,

Заговорит на языке другом

В другие дни, в другом краю планеты.

Превыше всего в Шекспире, как и в Блейке и в Бернсе, он ценит то, что они все трое – воители, что они пришли в этот мир угнетения и зла для того, чтобы сопротивляться ему:

Недаром имя славное Шекспира

По-русски значит: потрясай копьем.

Поэтому-то и удалось Маршаку перевести творения этих «потрясателей копьями», что он всею душою сочувствовал их негодованиям и ненавистям и, полюбив их с юношеских лет, не мог не захотеть, чтобы их полюбили мы все.

В переводах Маршака нет ни единой строки, которая была бы расхлябанной, мягкотелой и вялой: всюду крепкие сухожилия и мускулы. Всюду четкий рисунок стиха, геометрически точный и строгий.

«Мастерство такое, что не видать мастерства». Оттого-то в маршаковских переводах не чувствуется ничего переводческого. В них такая добротность фактуры, такая богатая звукопись, такая легкая, свободная дикция, какая свойственна лишь подлинной оригинальной поэзии, – так что и в самом деле у читателя возникает иллюзия, будто поэт писал эти стихотворения по-русски.

Уже в те далекие годы часто восхищало меня в Маршаке его неистовое, выпивающее всю его кровь трудолюбие. Исписать своим нетерпеливым, энергичным почерком целую кипу страниц для того, чтобы на какой-нибудь тридцать пятой странице выкристаллизовывались четыре строки, отличающиеся абсолютной законченностью, по-маршаковски мускулистые, тугие, упругие, – таков уже в те времена был обычный повседневный режим его властной работы над словом.

Помню, когда он впервые прочитал мне ранний вариант своего «Мистера Твистера» – в ту пору тот еще был «Мистером Блистером», – я считал стихотворение совершенно законченным, но оказалось, что для автора это был всего лишь набросок, первый черновик черновика, и понадобилось не меньше десяти вариантов, пока Маршак наконец не достиг того звукового узора, который ныне определяет собою весь стиль этих звонких и нарядных стихов:

Мистер Твистер,

Бывший министр,

Мистер Твистер,

Миллионер…

Русский фольклор уже в те времена служил Маршаку и опорой, и компасом, и регулятором всего его творчества. Если бы Маршак не был с самого раннего детства приверженцем, знатоком, почитателем русского народного устного творчества, он, при всей своей виртуозности, не мог бы создать те замечательные детские стихи, которые стяжали ему прочную славу среди десятков миллионов советских детей, а также их будущих внуков и правнуков.

Такие его пьесы, как «Терем-теремок», «Кошкин дом», дороги мне именно тем, что это не мертвая стилизация под детский фольклор, не механическое использование готовых моделей, это самобытное свободное творчество в том фольклорном народном стиле, в котором Маршак чувствует себя как рыба в воде. Можно легко доказать, что и другие маршаковские стихи для детей – такие, как «Сказка о глупом мышонке», «Дама сдавала в багаж», «Вот какой рассеянный», «Мастер ломастер», словарь которых совершенно лишен так называемой простонародной окраски, тоже имеют в своем основании фольклор: об этом говорит и симметрия их отдельных частей, и многие другие особенности их аккумулятивной структуры.

Я до сих пор помню то чувство живой благодарности, с которым я встречал его книги, – и «Почту», и «Цирк», и «Деток в клетке», и «Вчера и сегодня». Книги были разные, разных сюжетов и стилей, но вскоре в них выявилась главнейшая тема его творчества – о дьявольски трудной, но такой увлекательной борьбе советского человека с природой – та триумфальная тема, которая так отчетливо выразилась в его знаменитых стихах:

Человек сказал Днепру:

– Я стеной тебя запру.

Ты

С вершины

Будешь

Прыгать.

Ты

Машины

Будешь

Двигать!

То неукротимое, боевое и властное, что есть в Маршаке, нашло свое выражение в этих гордых стихах. Вообще всякое дело и делание, всякий процесс создавания вещи: «Как рубанок сделал рубанок», «Как печатали вашу книгу», как работает столяр, часовщик, типографщик, как сажают леса, как создают Днепрострой, как пустыни превращают в сады – все это родственно, близко неутомимо-творческий, динамической душе Маршака. Самое слово «строить» – наиболее заметное слово в его лексиконе.

… Я с искренним удовольствием вспоминаю те далекие годы, когда мы оба, плечом к плечу, каждый в меру своих сил и способностей, боролись за честь и достоинство нарождающейся литературы для советских детей, которые теперь такой поэтической и щедрой любовью любят своего Маршака.

К. Чуковский