Б. Эйхенбаум
P. S. [к ст. «Некрасов»]

Эйхенбаум Б. «Литература. Теория. Критика. Полемика.» Л., Раб. изд-во «Прибой» / 1927 год

Эта статья, впервые напечатанная в журнале «Начала» (1922 г., № 1), вызвала обширный (36 страниц) ответ К. Чуковского, напечатанный к его книге «Некрасов» (изд. «Кубуч», Лнгр. 1926) под заглавием – «Формалист о Некрасове». Очень жаль, конечно, что ответ этот, помеченный 1922 г.1, появился только в 1926 г., когда статья моя, написанная к случаю (столетие со дня рождения Некрасова) и притом в полемическом тоне, не имеет уже первоначальной остроты – ни для читателей, ни для меня самого. Напрасно Чуковский относится к ней как к «исследованию», а меня именует «ученым» и «известным морфологом». Это – или полемический прием (чрезмерно возвысить, чтобы тем более унизить), или позднейшая вставка, к статье отношения не имеющая: статья эта – журнальная, и в начале 1922 г. у меня не было еще ни одной научной книги.

В полемике Чуковский бьет на эффект: он шумит, жестикулирует, оглушает, забрасывает словами. При этом случается, что он, волнуясь и спеша, передергивает или просто не понимает смысла слов.

Я указываю на резко-враждебное отношение Тургенева к стихам Некрасова в 60-ых годах. В ответ на это Чуковский ставит вопрос: «Как относился Тургенев к поэзии Некрасова в сороковых и пятидесятых годах?». История отношений между Тургеневым и Некрасовым совершенно не входила (и естественно) в задачи моей статьи, но что же оказывается? Тургенев хвалит стихи Некрасова («К Панаевой», «Муза») за то, что они «пушкински хороши», за то, что они «напоминают пушкинскую фактуру». Умозаключение Чуковского («Если Тургеневу были так дороги эти стихи, значит, ему было дорого все вообще поэтическое направление Некрасова») совершенно произвольно и не поддерживается даже тем материалом, на который он ссылается. Отношение Тургенева к стихам Некрасова выяснилось и определилось именно в 60-ых годах. Какая же это «легенда» и какими «фактами» можно опровергнуть такие несомненные факты, как статьи и письма Тургенева? Если угодно – еще факт. В статье 1870 г. Тургенев защищает Полонского от нападений критика «Отеч. Записок»: «я убежден, что любители русской словесности будут еще перечитывать лучшие стихотворения Полонского, когда самое имя г. Некрасова покроется забвением. Почему же это? А просто потому, что в деле поэзии живуча только одна поэзия, и что в белыми нитками сшитых, всякими пряностями приправленных, мучительно высиженных измышлениях «скорбной музы» г. Некрасова – ее-то, поэзии-то и нет на грош» («Русские Пропилеи», т. 3, стр. 201). Отчего же я должен верить Чуковскому, которому почему-то (это так и остается непонятным) очень хочется убедить и себя, и читателей, и даже самого Тургенева в том, что он, Тургенев, всегда любил стихи Некрасова, а если в 70-ых годах и «отрекался», то «наперекор очевидности»?

Страсть затуманивает сознание и искажает факты. Одержимый непреодолимым желанием идти «наперекор очевидности» и отыскать у меня ошибку, Чуковский заявляет: «Такое же приятие некрасовского канона сказалось и в одной из печатных рецензий Тургенева, где он заявляет, что, по его мнению, Некрасов во многих отношениях выше Тютчева, которого он превосходит «энергической, часто сухой, жесткой страстностью». Посмотрим, что говорит Тургенев на самом деле: «в наших глазах, как оно ни обидно для самолюбия современников, г. Тютчев, принадлежащий к поколению предыдущему, стоит решительно выше всех своих собратов по Аполлону. Легко указать на те отдельные качества, которыми превосходят его более даровитые из теперешних наших поэтов: на пленительную, хотя несколько однообразную грацию Фета, на энергическую, часто сухую и жесткую страстность Некрасова, на правильную, иногда холодную живопись Майкова; но на одном г. Тютчеве лежит печать той великой эпохи, к которой он принадлежит и которая так ярко и сильно выразилась в Пушкине» (статья «Несколько слов о стихотворениях Ф. И. Тютчева» в «Современнике» 1854 г.). Комментарии излишни – Чуковский или сам ошибся (не понял?), или, нарочно исказил смысл тургеневских слов.

Далее начинается страшный шум, жесты, истерика («Я читал и не верил глазам. Неужели это зовется наукой» и пр.) – по поводу того, что я позволил себе привести письмо Некрасова из Чивита-Веккии, которое, наряду с другими фактами, показалось мне характерным. Я только это и говорю: «Очень характерно для Некрасова этого времени письмо его к сестре», и подчеркиваю то место письма, где описывается море далеко не поэтическими словами. Мне было важно вовсе не отношение Некрасова к Италии (оно очень сложно), а манера, в которой он говорит о море. Чуковский поднимает крик и, «не веря глазам», читает то, чего у меня вовсе нет: «И вот это случайное (?) письмо, написанное раздраженным путешественником в дурную погоду, Эйхенбаум предлагает читателю в качестве одного из свидетельств, что Некрасов, как художник, отрекшийся от пушкинского канона, не желал восхищаться Италией, потому что это восхищение стало уже в ту пору поэтическим штампом!!». Что касается стихов об Италии, которые приводит Чуковский (из «Русских женщин»), то он сам называет их «олеографическими», а на мой взгляд это – стилизация, близкая к пародии. Характерны не такие места, а другие, где Некрасов говорит о своем собственном путешествии в Италию – вроде:

За дальним Средиземным морем,

Под небом ярче твоего,

Искал я примиренья с горем

И не нашел я ничего!

(«Тишина»)

Или:

На Западе – не вызвал я ничем

Красивых строф, пластических и сильных:

В Германии я был, как рыба, нем,

В Италии – писал о русских ссыльных.

(«Начало поэмы»).

Кстати: Чуковский передергивает (или не понимает?) не только меня, но и Некрасова. «Наперекор очевидности», он хочет доказать, что Некрасов тяготел к «самой обыкновенной красивости»; пользуясь постоянным своим «методом», он цитирует те строки, в которых Некрасов употребляет слово «красивый» – как будто это слово само по себе, вне контекста, может что-нибудь доказать. Чуковский пишет: «В самый разгар писаревщины, в 1864 году, Некрасов, как о высшем достижении поэта, говорит о красивых пластических строфах и открыто жалеет о том, что

На Западе не вызвал я ничем

Красивых строф, пластических и сильных, –

полагая свою задачу именно в том, чтобы вызывать «пластические» и «красивые» строфы». Где же это все? Неужели не ясно, что слова Некрасова о «красивых строфах» имеют иронический смысл? Положительно, Чуковский не столько передергивает, сколько просто не понимает!

Не понял он и того, что я говорю об интересе Некрасова к поэзии Тютчева, непременно желая и здесь найти ошибку. Я стараюсь понять, что в стихах Тютчева могло казаться родственным стиховой системе Некрасова и именно потому говорю о том, что «должно было», а Чуковский, думая, что я излагаю содержание статьи Некрасова («Русские второстепенные поэты»), кричит: «И на эту-то статью нам предлагают смотреть, как на какую-то опору в борьбе против Пушкина!». Статья Некрасова, в данном случае, мне совершенно не нужна и не о ней я говорю – я сопоставляю стих Некрасова со стихом Тютчева. Неужели это не ясно? Волнение мешает Чуковскому понимать самые простые вещи.

Я не буду здесь говорить о той «пикантной» части статьи Чуковского, где он «защищает» от меня «формальный метод» и разъясняет мне мои обязанности. Достаточно прочитать статьи Чуковского о поэтической технике Некрасова, чтобы понять, что методологические споры с Чуковским бесполезны и невозможны. Не буду говорить и о Некрасове по существу тех тезисов, которые выдвигает Чуковский – они либо совершенно туманны и противоречивы, либо не прибавляют ничего нового к моим выводам, которых Чуковский или не понял, или не заметил, увлекаясь вылавливанием ошибок. Вот примеры: «Да, Некрасов боролся с Пушкиным, но лишь в области словаря и сюжета. В фонетике же, в мелодике, в дикции он либо отходил от Пушкина в сторону песни, либо рабски следовал за ним… если в области словаря и сюжета Некрасов порою и восставал против Пушкина – то почти всегда бессознательно(?)… Хотя Некрасов действительно «снижал» и «сдвигал» традиционные формы поэзии, но в то же время он усердно культивировал их, не порывая ни разу своих органических связей с традициями предыдущей эпохи(?)… давно уже пора бы разглядеть, что в стихах Некрасова одновременно, параллельно со сдвигами, шло и утверждение традиционной поэтики Жуковского, Пушкина, Лермонтова… Снижение было, оно каждому бросалось в глаза, но оно не входило в сознательную программу Некрасова» и т. д. Наконец, Чуковский находит, кроме двух линий некрасовского стиля (подражательной и бунтарской), третью – тенденцию «отмежеваться от Пушкина»; она и привела его к созданию «собственного канона», в котором «нет ни единой черты, хотя бы отдаленно напоминающей Пушкина». Чуковский упрекает меня, что этого, главного, я не заметил – мне остается предложить читателю и Чуковскому перечитать 4-ую главку моей статьи.

Еще одно. Чуковский, почти ничего не поняв и многого не заметив в моей статье (например – когда я говорю о «пушкинском каноне» и о «штампах», то имею в виду, конечно, не самого Пушкина, как думает Чуковский, а его эпигонов), с торжеством объявляет, что вся моя статья – «затертый штамп», «банальная истина». Однако, как же понять тогда слова самого Чуковского в предисловии к его книге: «Считалось, что Некрасов вообще очень слабый художник и что его можно любить только за его гражданскую скорбь. Дабы положить конец этой наскучившей ереси, я тогда же (в 1919 году) выступил с публичными лекциями, где пытался дать характеристику чисто литературных приемов поэта». Или его беспокоит вопрос о приоритете? Но ведь я не присваиваю себе его «открытий» в области метрики и фонетики некрасовского стиха, которые считаю не столько банальными, сколько наивными.

Итак, что же остается от всей многословной и многошумной статьи Чуковского? Остаются указания на несколько фактических ошибок, которые я, действительно, сделал и от которых никто не застрахован – особенно в журнальной, написанной к случаю статье. Сколько, например, текстовых ошибок сделал Чуковский в изданных под его редакцией в 1920 г. «Стихотворениях» Некрасова! Я и не считаю себя «некрасоведом», и статья моя, как на этот раз правильно заметил Чуковский, была написана, главным образом, для того, чтобы показать, что Некрасов, в поэзии которого будто бы важно «содержание», не является камнем преткновения для «формального метода». Ошибки, действительно мною сделанные («L’Année terrible» Гюго – не проза, а стихи; слова Аксакова взяты Некрасовым не из его стихов, а из статьи; вопрос о связи «Саши» с «Рудиным» сомнителен, хотя возможно, что замысел Тургенева был известен Некрасову в 1852–3 г. и именно о нем и был разговор; во второй части «Балета» говорится не о похоронах, а о рекрутском наборе), конечно, досадны, но общих наблюдений и выводов они не порочат, как видно и из самой статьи Чуковского. Стоило ли поднимать из-за них такой истерический крик? Ошибки такого рода могут быть и бывают не только у «формалиста», но и у Чуковского, который отличается, кроме того, склонностью к передергиванию и к защите взглядов, идущих «наперекор очевидности».

В историко-литературном отношении вопрос о поэзии Некрасова теперь, конечно, уже осложнился целым рядом новых соображений и материалов (см. статьи Ю. Тынянова «Архаисты и Пушкин» и К. Шимкевича «Некрасов и Пушкин» в сборнике Научно-Исследов. Института «Пушкин в мировой поэзии», Лнгр., 1926), но работы Чуковского, с этой точки зрения (как и с точки зрения чистой поэтики), совершенно беспомощны. Его настоящая область – литературно-бытовые и биографические темы, и напрасно он выходит за их пределы.

Эйхенбаум Б.

1926

1 Впрочем, дата эта, очевидно, не вполне точная: сборник «Сквозь литературу», о котором Чуковский говорит вначале, появился не в 1922, а в 1924 г.