Николай Равич
Я не требую счастья, я сам свое счастье

Советская Россия / 1976

1

С этим удивительным человеком я был знаком давно, но узнал его близко только в 1946 году. В тот год я прожил в Переделкине несколько месяцев. Поздней осенью почти никто из писателей там не жил. Дом творчества помещался в двухэтажной даче, где в небольшой столовой собиралось десятка два писателей, приехавших туда работать. Поселок казался безлюдным. Иногда, обычно после пяти часов вечера, Корней Иванович Чуковский подходил к даче и своим звонким голосом громко кричал: «Где моя Маша!» Машей он называл мою жену, хотя ее имя Нина, за ее типично русское лицо. И мы втроем отправлялись гулять. Тут происходило нечто странное. Отовсюду мчались на его голос собаки, сбегались дети, выходили люди из дач, где, казалось, никто не жил. Он был центром притяжения всего живого. Корней Иванович, высокий, носатый, с удивительно живыми, сверкающими умом глазами, торжественным жестом снимал свою шляпу, здоровался с взрослыми, ласкал прыгавших вокруг него собак и очень серьезно разговаривал с детьми. Он их понимал отлично, они его тоже, хотя Корней Иванович не приспосабливался к ним, не сюсюкал, как другие, и не называл их уменьшительными именами. Корней Иванович обладал удивительным знанием детской психологии, недаром стихи и басни, которые он писал для детей, сразу расходились огромными тиражами и переиздавались множество раз. Удивительно, что их с таким же удовольствием читали и заучивали наизусть взрослые.

В Переделкине он являлся как бы общепризнанным литературным патриархом и самым популярным человеком, хотя в поселке жило немало известных писателей. Объяснялось это, помимо литературной славы Чуковского, еще и тем, что он был очень доброжелательным, вежливым и чутким ко всякой чужой беде человеком, недаром он всегда говорил:

— Цель сказочника заключается в том, чтобы какой угодно ценой воспитать в ребенке человечность, способность волноваться чужим несчастьем, переживать чужую судьбу, как свою.

Корней Иванович испытывал жадный интерес ко всякому собеседнику. Его необыкновенно проницательные мудрые глаза всегда сверкали неутолимым любопытством.

Переделкино, свой дом, комнату, в которой он работал, Корней Иванович очень любил.

В середине ноября 46-го года он с грустью записал в своем дневнике: «16 ноября 46-го года. Сегодня мы переезжаем в город. С самой нежной благодарностью буду я вспоминать эту комнату, где ежедневно трудился с 3—4 часов утра до 5 вечера. Это самая любимая моя комната из всех, где я когда-либо жил. Это кресло, этот круглый стол. Эта неспорая и вялая, но бесконечно любимая работа. Как она помогала мне жить».

2

Несколько лет я не бывал в Переделкине. В 1964 году приехал туда в один из коттеджей, принадлежавших Дому творчества. Новый Дом творчества, неуютный, неудобный, построенный по типу районной гостиницы, стоял в глубине сада. Перед ним был разбит цветник. После пяти часов появлялся Корней Иванович, окончательно вернувшийся из Москвы в Переделкино и только изредка выезжавший по делам в город, и тотчас все обитатели Дома творчества высыпали на веранду и окружали его. Дело заключалось не только во всеобщем уважении к нему как признанному большому мастеру, а в том, что все любили его. В свои восемьдесят с лишним лет он был самым молодым, самым веселым и жизнерадостным из всех окружавших его людей. Передо мной лежит на столе фотография, на которой сняты трое — Корней Иванович, Леонид Утесов и я. Она вызывает у меня в памяти любопытный эпизод. Леонид Утесов придумал маленькую игровую сценку. Содержание ее заключалось в следующем. В только что воссоединенный с Украиной Львов приезжает по какому-то делу областной работник, покупает хорошую материю и обращается к лучшему портному, чтобы заказать себе костюм. Наш товарищ был одет по моде того времени: шляпа с большими полями, сидящая по самые уши, пиджак с поднятыми набивными четырехугольными плечами и широченные штаны. Портной снимает мерку и диктует своему помощнику размеры. Приносили стул. Корней Иванович садился, вынимал блокнот и карандаш — он играл помощника портного. Утесов играл портного. Кто-нибудь из писателей — заказчика. Между заказчиком и портным происходил спор. Портной на своем польско-русском диалекте пытался сделать наметку самого модного западного костюма. Заказчик бурно протестовал. Он требовал, чтобы сшили костюм точно такого образца, какой на нем, уверяя, что его портной в каком-то далеком городе самый лучший. Тогда поляк спрашивает, потеряв терпение: а какая у вашего портного профессия? Утесов играл польского портного превосходно, Корней Иванович в качестве его помощника был неподражаем — он с такой серьезностью и с таким недоумением записывал все, что ему диктовал Утесов, как будто родился для этой роли. Что касается заказчика, то у него по мере развития действия расширялись плечи, удлинялись рукава и брюки приобретали необъятные размеры.

Вообще, Корней Иванович умел отключаться от работы и трудно было встретить среди писателей более веселого и добродушного человека. Даже о неприятностях он говорил с юмором.

Однажды он рассказал мне о том, как в журнале, где печаталась его новая работа о Чехове, сделали большие и бессмысленные купюры. Я возмутился и сказал, что следовало энергично возражать. Корней Иванович махнул рукой:

— Стоит ли портить нервы и спорить с невеждами. Когда выйдет отдельное издание, я, конечно, все это восстановлю.

Вообще, на людях я никогда его не видел ни раздраженным, ни печальным, ни грубым. Иногда его утомляли длинные разговоры, и тогда он избегал их. Я не помню уже, в каком году в Переделкине отдыхала вместе с мужем известная австралийская писательница Элен Димфна Кьюсак. Встречая Корнея Ивановича, в котором она видела не только известного советского писателя, но и знатока англо-американской литературы, она затевала с ним довольно длинные теоретические разговоры. После одного из них он сказал мне:

— Утомительно! Одно дело писать или читать по-английски. Это для меня легко. Другое дело — длинные теоретические беседы. Тут сказывается отсутствие постоянной разговорной практики.

Часто он вспоминал о тех или иных людях, встречавшихся на его жизненном пути. Он был единственным в писательской среде человеком, который знал почти всех выдающихся людей России конца девятнадцатого и первой половины двадцатого века. Со многими из них он близко дружил. Его замечательная книга воспоминаний «Современники» поражает не только яркостью портретов, в которых писательский талант воскресил и сделал живыми и зримыми людей, ушедших в вечность, но и замечательными литературоведческими и искусствоведческими познаниями. Такие главы, как «Чехов», «Короленко в кругу друзей», «Леонид Андреев», «Александр Блок», вполне могут быть изданы отдельными книгами, настолько глубоко и всесторонне они освещают творчество этих писателей. Глава «Илья Репин» раскрывает творческую лабораторию этого великого художника, все черты его характера как человека и художника.

Но в книгу воспоминаний Корнея Ивановича включены очерки лишь о наиболее видных, с его точки зрения, деятелях культуры. Арсенал его памяти хранил библиографический архив, включавший тысячи имен людей, встречавшихся на его жизненном пути.

Я никогда не встречал человека, обладавшего такой памятью в его возрасте.

Как-то мы шли по Переделкину. Вдруг он остановился:

— Вы знали писателя Василия Ивановича Немировича-Данченко?

— Нет, не знал. Ведь он жил в Петербурге. И я был мальчиком, когда он был уже известным писателем…

— Так вот, Василий Иванович в качестве военного корреспондента участвовал во всех войнах, начиная с русско-турецкой войны 1877—1878 годов и кончая мировой — 1914 года. Его книги пользовались успехом и у нас и за границей. О нем хорошо отзывались И. С. Тургенев и Максим Горький. Плодовит он был необыкновенно. За свою долгую жизнь написал около 250 книг. Внешне был очень импозантен: борода в разлет, сюртук, Георгий в петлице. Как-то встречаю его на Невском, и несет он огромную пачку белой бумаги, купленную в писчебумажном магазине. Показывает ее и говорит:

— Вот учитесь — вы, молодые! Видите эту пачку? Как сяду писать, так и не кончу, пока не испишу всю бумагу.

Повел меня к себе. Ну, большая петербургская квартира и обширная передняя. И что меня поразило. В передней над вешалкой была устроена длинная полка и на ней — десятка полтора цилиндров разных фасонов и цветов, как в костюмерной мастерской. Спрашиваю: «Что это?» А он говорит: цилиндры. Я, когда выхожу на улицу, выбираю цилиндр сообразно своему настроению.

Рассказывал Корней Иванович всегда так, что перевоплощался в человека, о котором шла речь. Дикция, язык, простой, богатый и чистый, — все было прекрасно. Даже в последние свои годы, выступая по телевидению, он покорял телезрителей своим обаянием. В этом старике ничего старческого не было. Он заражал всех своей жизнерадостностью. И когда играл с детьми, сам превращался в ребенка и испытывал такое же удовольствие, как они. Стоило посмотреть хотя бы, как он играл со своей правнучкой Маринкой.

3

В шестидесятые годы на участке Корнея Ивановича появились разные строения. Помимо двухэтажного дома, в котором он жил, Корней Иванович выстроил на свои деньги детскую библиотеку, веселый, раскрашенный фасад которой привлекал внимание всех прохожих, и на свои же деньги купил и подобрал для нее книги.

Началось с того, что к деду Корнею стали заходить дети читать книги. Они приводили своих приятелей. Корней Иванович попросил писателей, живущих в Переделкине, подарить свои книги для юных читателей, а число детей все увеличивалось. Потянулись ребята из окрестных деревень — Лукина, Чоботон, Переделкина, Баковки. Корней Иванович решил выстроить библиотеку-читальню человек на двести-триста. Помимо расписной крыши и яркого фасада, художники отделали комнату для самых маленьких, там появилось много игрушек. Художники В. Канашевич и Ю. Васнецов прислали для библиотеки свои картины. В этом здании ученые стали проводить популярные беседы для детей, известные шахматисты давать ребятам сеансы одновременной игры, артисты-кукольники — маленькие представления. Корней Иванович закупил много книг для библиотеки, выписал детские журналы. Иностранные гости, посещавшие К. И. Чуковского, всегда приглашались в библиотеку рассказать о своих странах. Число читателей перевалило за тысячу.

— Понимаете, — говорил мне озабоченно Корней Иванович, — в большинстве семей складывается такое положение: муж и жена работают. Дети, подростки предоставлены самим себе. Конечно, им нужно погулять — и в лес сходить и на речку. Но одновременно должна быть чья-то заботливая и неназойливая рука, которая развивала бы в них добрые чувства, интерес к знанию, любовь к труду, умение вести себя в обществе. Наша школа, давая знания, мало уделяет внимания воспитанию, борьбе с грубостью. Ведь основы нормального поведения в обществе закладываются с детства. Я вот хочу сделать в библиотеке пристройку, примерно такого же размера.

— Для чего?

— Там устрою переплетную и столярную мастерскую. Ведь мы живем в центре писательского городка. Заказов будет множество. Всем нужны книжные полки, у всех лежат горы книг и журналов, которые нужно переплести. Дети приобщатся к полезному труду, у них появятся карманные деньги на их маленькие нужды.

Библиотека эта обслуживала всех живших в районе детей, и работал в ней детский «актив».

Надо сказать, что Корней Иванович никогда не делился, даже с хорошими знакомыми, своими горестями и переживаниями.

В то самое время, когда Корней Иванович лежал в больнице, неожиданно скончался его сын — известный и талантливый советский писатель Николай Корнеевич Чуковский — автор блестящего романа «Балтийское небо». Врачи ему ничего не сказали, опасаясь за его здоровье. Как он узнал об этом, что пережил — не знаю.

За домом в глубине участка было сделано несколько рядов скамеек и перед ними небольшая сцена, там собирались дети раз в год в июне месяце, разжигался костер — это был праздник для детей «Здравствуй, лето». Я помню, как-то днем Корней Иванович пригласил меня и жену на «костер». Когда мы подошли к его даче, со всех концов поселка туда тянулись девочки и мальчики, принаряженные и торжественные, в сопровождении мам и бабушек. Все несли в платках и мешочках сосновые шишки для костра — это была символическая плата за вход. Перед эстрадой на стуле сидел очень довольный Корней Иванович и давал указания подросткам, которые являлись распорядителями. Сначала должны были выступать писатели и артисты, потом кукольники, затем зажигался костер и начинались танцы, песни и игры.

Первым выступил писатель Герой Советского Союза Г. Гофман и рассказал несколько коротких эпизодов из Великой Отечественной войны, после него какая-то детская писательница. Дети слушали очень внимательно, но некоторые из них подходили к «деду Корнею», теребили его и задавали ему разные вопросы. Корней Иванович слушал их очень внимательно и отвечал так торжественно и серьезно, как будто разговаривал с председателем Союза писателей. Вообще, он был полностью в своей среде, и, конечно, самое интересное во всей программе праздника — был он сам.

4

Дом Корнея Ивановича в Переделкине отличался от других домов. Впрочем, утверждение, что все «обычные писательские дачи в Переделкине похожи друг на друга», вообще, неверно. Есть там дачи большие и маленькие. Выстроенные в современном стиле и обыкновенные деревянные, похожие на большие избы, и маленькие финские дома. В большинстве они принадлежат Литфонду и выстроены в различные годы. И внутри они не похожи друг на друга. Вообще, жилище писателя в городе или на даче всегда является творческой лабораторией и носит черты его индивидуальности.

Комната на втором этаже, в которой работал Корней Иванович (хотя иногда он писал и на балконе), отражала его многосторонние интересы. Почему-то его в первую очередь называют детским писателем. Конечно, он был выдающимся детским писателем. Впрочем, его песни, басни, сказки, стихи для детей, вышедшие из фольклора, получили всеобщее распространение в широчайшей массе читателей и так же легко и навсегда воспринимались и взрослыми, которые запоминали их и иногда цитировали наизусть. Но в такой же степени он был литературоведом, который впервые ввел в критический жанр сюжет, сюжетное построение, величайшим знатоком русского языка, до конца своих дней боровшимся за сохранение его богатства и чистоты, специалистом по англо-американской литературе, крупнейшим переводчиком, написавшим уникальную книгу «Высокое искусство» — о мастерстве перевода. Наконец, он открыл нам Н. А. Некрасова. Полвека Корней Иванович изучал его творчество. Отыскал все подлинные, изуродованные впоследствии царской цензурой тексты. Нашел неопубликованные произведения Некрасова. Финалом этой поистине гигантской работы являлась его книга «Мастерство Некрасова» (1952), отмеченная Ленинской премией. Если взять все критические статьи Корнея Ивановича Чуковского (первую он напечатал в 1899 году), получится гигантская панорама всей литературной жизни России почти за семьдесят лет. А сколько предисловий он написал к русским изданиям наиболее выдающихся английских и американских писателей и поэтов. Вообще перечислить все, что сделал Корней Иванович за свою литературную жизнь, невозможно. Обладая огромным литературным опытом, он никогда не отказывал в помощи молодым литераторам. Но это был строгий мастер, требовавший от них самоотверженного труда, постоянной работы над собой. Тут следует вспомнить, что он стоял у колыбели советской литературы.

Когда Максим Горький в 1918 году основал громадное издательство «Всемирная литература», поставив своей целью дать новому советскому читателю самые лучшие книги, когда-либо появлявшиеся в мировой литературе, то выяснилось, что для этого не только не хватает переводчиков, в совершенстве знающих иностранные языки, но что нужно, чтобы они прежде всего отлично владели родным литературным языком.

При «Всемирной литературе» была организована Студия художественного перевода, руководил ею Корней Иванович Чуковский, а лекции читали Михаил Лозинский, Евгений Замятин, Андрей Левинсон, Николай Гумилев и другие. На занятиях часто присутствовал и Горький. Получилось так, что тема занятий расширилась и охватила все стороны литературного мастерства. В сущности, студия стала первым литературным университетом, и на ее занятия стали приходить не только переводчики, но и начинающие писатели, которые впоследствии приобрели всесоюзную известность: Константин Федин, Михаил Слонимский, Михаил Зощенко, Николай Тихонов, Николай Никитин, Вениамин Каверин.

Рабочая комната Корнея Ивановича отражала широкий круг умственных интересов хозяина дома.

Обычно гостей поражала громадная матерчатая рыба с красным глазом, висевшая над простенком, — подарок одной японской писательницы, разноцветные журавлики из бумаги над настольной лампой и игрушечный заводной добродушный лев, говоривший по-английски одиннадцать фраз. Иногда в механизме его заедало, и он говорил только одну фразу: «Я люблю детей».

Комната была забита книгами. Отдельно на столе лежали книги, присланные из-за границы. Остальные были подобраны соответственно основным темам, над которыми работал Корней Иванович: все о Некрасове и все издания сочинений Некрасова. Отдельно — книги Чехова, Блока, Уитмена. В шкафу детские книги Чуковского. Наконец, отдельно изданные за границей произведения Чуковского и все его сочинения на русском языке.

В комнате висела красная длинная мантия в сборках и черная на красной подкладке шапочка с кисточкой доктора филологии Оксфордского университета. До него на том же помосте в Оксфорде, получая то же звание, стоял И. С. Тургенев в 1879 году. Корней Иванович очень любил рассказывать, как он летал в Англию на торжественную церемонию вручения ему этой награды. Собственно о торжестве он говорил мало, больше всего он говорил о полете. В восемьдесят лет он впервые сел в самолет и отправился в воздушное путешествие. Он понял, что создан для полетов, и очень пожалел, когда самолет приземлился в Лондоне.

Известно, что Максим Горький не мог читать ничего, даже газет, не внося поправки в текст и не корректируя отдельные опечатки. Это он делал совершенно механически, иначе он не умел читать. Однажды, получив сумбурное, ругательное письмо от одного писателя, он выправил весь текст и придал ему яркость и выпуклость, прежде чем выбросить это письмо в корзину. Все он читал с синим карандашом в руках. Корней Иванович вспоминает, как Алексею Максимовичу была послана одна большая рукопись для решения вопроса об ее выпуске в свет. Горький выправил весь текст, тщательно изучив его с первой строки до последней, и в конце написал: «К изданию непригодна». Корней Иванович точно так же работал над книгами, которые читал. В каждой можно найти заметки на полях, поправки в тексте, листки с вставками, вложенные в книгу.

Как-то он мне сказал:

— Писатель должен работать над каждой читаемой книгой. Только так он может совершенствовать мастерство и повышать свою культуру. Это едва ли не основная часть его работы вообще.

Сам он работал довольно странно, пользуясь толстой фанерной доской. Он мог лежать на диване, согнув свои длинные ноги, и, положив эту доску на колени, писать на ней. Или, захватив ее на балкон, писать там, или в каком-нибудь другом месте. Вообще, он обладал гибкостью, молодостью движений, поразительной для его возраста. И удивительным зрением: в 86 лет он не пользовался очками.

Как-то с женой, провожая его от Дома творчества до дачи, я уныло сказал:

— Вот перевалило мне за семьдесят лет. Наступил период старости и увядания…

Корней Иванович даже остановился:

— Молодой человек! В вашем возрасте я пользовался самым большим успехом у женщин…

В это время моя жена уронила платок на землю. Корней Иванович быстро и легко наклонился, поднял его и поднес ей:

— Нет, вы просто малоподвижны. А надо быть худым, легким, быстрым, тогда и голова будет работать. Я, например, по-прежнему работаю с пяти утра до пяти вечера с небольшими перерывами и получаю от работы величайшее удовольствие.

Таким он был на людях. Жизнерадостный, молодой, подвижной старик, который в обществе молодых людей казался самым молодым.

Ну, а когда оставался один?

Видимо, совсем не таким. И каждый день ждал смерти. За десять лет до своей кончины К. И. Чуковский писал Л. Н. Радищеву по поводу его статьи в «Звезде» (№ 12, 1959) «Книги, люди и Корней Иванович»: «Статья Ваша (Вы поверите) понравилась мне не потому, что она хвалебная. На 78-м году жизни, когда каждый новый день кажется последним, похвалы уже не кажутся очень заманчивыми…»

И кончается это письмо словами: «Итак, до скорого свидания. Летом я буду в Переделкино, если останусь в живых. ВАШ К. Чуковский».

5

Корней Иванович всю жизнь страдал жестокой бессонницей. Ложась спать ежедневно в 8 часов вечера, он иногда просыпался через десять минут и уже не мог заснуть всю ночь. Это не мешало ему в 5 часов утра садиться за рабочий стол, а в 10, принимая душ, весело напевать или громко читать стихи. После завтрака и короткого отдыха он снова садился за работу. Недаром он говорил про себя: «Я — рабочая машина».

Но всегда ли эта рабочая машина работала безотказно? Когда Корней Иванович решил написать обширное исследование о Чехове, вместо вышедшей ранее небольшой книжки, и целиком погрузился в работу. Он писал отрывки, один за другим перепечатывая их и перепечатывая, иногда впадал в отчаяние, рвал написанное и говорил:

— Я разучился писать… Я старый, я никуда не гожусь. — Он рвал написанное и снова садился за «Чехова». Это была каторжная работа.

Корней Иванович говорил:

— Я не могу выпустить из рук статью, книгу до тех пор, пока не уверен, что лучше не могу написать.

Книга получилась блестящая. Каким же образом Корней Иванович Чуковский за всю свою долгую жизнь написал такое количество блестящих статей, мемуаров, литературных исследований, детских сказок, басен и песен, нисколько не теряя своего мастерства и продолжая работать в том же темпе и так же талантливо до конца своей жизни, несмотря на болезни и возраст? В чем был секрет этой вечной молодости? На это ответил он сам 1 марта 1969 года, за полгода до смерти в беседе, записанной на пленку корреспондентом советского радио Юрием Гальпериным.

« — Видите ли, у меня с юности было — да и сейчас остается — одно драгоценное свойство, щедрый подарок судьбы: назло всем своим житейским неудачам и бедам, наперекор всем неприятностям, передрягам и дрязгам, вдруг ни с того ни с сего, без всякой видимой причины почувствовать сильнейший прилив какого-то сумасшедшего счастья. Особенно в такие периоды, когда жизнь складывалась уныло и тускло, когда надлежало бы хныкать, вдруг вскакиваешь с постели с таким неистовым ощущением радости, словно ты семилетний мальчишка и в кармане у тебя живой воробей. Не знаю, бывали ли у вас такие беспричинные приливы счастья, а я без них, кажется, пропал бы совсем в иные наиболее тоскливые периоды жизни.

Идешь по улице и радуешься каждому встречному, во весь рот улыбаешься витринам, трамваям и вывескам и твердишь из своего любимого Уитмена: «Отныне я не требую счастья, я сам свое счастье».

В тот блаженный и вечно памятный петроградский день флаги моей радости нисколько не никли, а, напротив, развевались с каждым шагом все шире, и я не взбежал, а взлетел, как на крыльях, в нашу пустую квартиру на Кирочной (семья моя еще не переехала с дачи) и, схватив какой-то бумажный клочок и с трудом отыскав огрызок карандаша, стал набрасывать строка за строкой (неожиданно для самого себя) веселую сказку о Мухиной свадьбе. Эту сказку я задумал давно и раз десять принимался за нее, но больше двух строчек не мог сочинить, выходили какие-то худосочные, вымученные, мертвые строки. А теперь без малейших усилий я исписал весь листок с двух сторон и, не найдя в комнате чистой бумаги, сорвал в коридоре большой лоскут отставших обоев и писал без оглядки на этих обоях строку за строкой, словно под чью-то диктовку, все с тем же чувством бездумного, прямо-таки детского счастья.

А когда в моей сказке дошло дело до изображения танцев, я, стыдно сказать, вскочил с места и стал носиться по коридору из комнаты в кухню, чувствуя большое неудобство, так как очень трудно и танцевать и писать одновременно. Очень удивился бы тот, кто, войдя в мою квартиру, увидел бы меня, отца семейства, 42-летнего седоватого, обремененного многими трудами и заботами, как я ношусь по квартире в дикой шаманской пляске и выкрикиваю дикие слова и записываю их на длинной корявой и пыльной полоске содранных со стены обоев. Но чуть только я исписал всю бумагу и написал последние слова своей сказки, беспамятство сказки мгновенно ушло от меня, и я превратился в безмерно усталого — и очень голодного — дачного мужа, приехавшего в город для множества мелких и тягостных дел и забывшего обзавестись бутербродами.

Лишь на другой день, раздобыв у соседей чернильницу и переписав набело вчерашние нескладные каракули, я, собираясь править черновики, с удивлением увидел, что мною написан вовсе не черновик, над которым предстоит еще долго работать, а совершенно законченная поэма — о чем? О той сумасшедшей радости, которая ни с того ни с сего охватила меня.

И по сей час эта моя сказка остается для меня памятником одного из счастливейших дней моей жизни. И я тогда же понял, что из всех условий, которые необходимы поэтам, пытающимся писать для детей, необходимо еще одно, самое главное: счастье. То чувство безмерного, безбрежного, безоглядного счастья, без которого самый талантливый и искренний, вдохновенный поэт окажется совершенно беспомощным и никогда не найдет доступа к детскому сердцу».

Беседуя с Корнеем Ивановичем летом 1969 года, я никогда не мог подумать, что это наши последние встречи. Осенью он заболел, и его поместили в больницу. В октябре 1969 года Корней Иванович Чуковский скончался. Это была большая утрата для советской литературы и для советских писателей. Они утратили своего «патриарха», человека огромной культуры, великого труженика, сумевшего перенести лучшие демократические традиции русской литературы в советскую литературную жизнь, деятельного помощника М. Горького во всех его начинаниях и, главное, человека удивительно скромного. Будучи писателем, получившим мировую известность, он никогда себя не отгораживал от своих собратьев по перу, был общителен и добр со всеми и богатством своего огромного литературного опыта щедро делился с молодым поколением. Это был последний живой мост, связывавший дореволюционную литературу с советской.

Николай Равич